Еще в прихожей Питер коротко представил всех друг другу, хотя он, конечно же, рассказал о нас поподробнее, когда беседовал с хозяевами на крыльце.
Марта пригласила нас в гостиную, обратившись только ко мне и Кэти, поскольку Юарт уже увел туда Папу.
Нам предложили на выбор чай или кофе. Я попросил кофе, и Марта быстро удалилась на кухню. Там брякнул снимаемый с подставки чайник, и зашумела, наполняя его, вода. Кэти прошлась по комнате и устроилась на одном из пары стульев рядом с угловым столиком. Папа и Юарт сели лицом к лицу в два огромных кресла с атласной обивкой, занимавших почетное место в центре гостиной. Питер на своей коляске описал полукруг, сдал назад и пристроился почти между ними, ближе к камину. Это был электрический камин, и в тот день его еще не включали.
Появилась Марта с подносом, на котором, помимо чашек с напитками, стояли сахарница и молочник. Кофе оказался очень горячим и горьким; я долил туда молока по самый край чашки, добавил три ложечки сахара и все это размешал. Получилось самое то, что надо, и моя чашка вскоре наполовину опустела. Я мог спокойно пить даже слишком горячие кофе и чай, в отличие от Кэти, которая подолгу ждала их остывания. Только в этом — и больше ни в чем — я был круче сестры и, разумеется, превратил это в состязание, при всякой возможности демонстрируя свое превосходство. Как-то раз, когда мы еще жили на побережье у Бабули Морли, она так рассердилась, что в ответ на мой вызов ужасающе большими глотками до дна выпила свою чашку сразу после того, как в нее был налит кипяток. Результатом стали ожоги рта, языка и даже гортани — волдыри не сходили больше недели. Она это сделала в попытке доказать, что ни в чем мне не уступает, но получила жестокий урок. Даже я не могу пить горячие жидкости такими темпами.
То же самое было и с холодом. Я запросто поглощал мороженое большими кусками, демонстративно обнажая зубы, чтобы Кэти видела, сколько я отхватываю за один раз. Я мог целиком заглатывать кубики льда из формочки в холодильнике. Зимой я иногда в присутствии сестры зачерпывал горстью снег и набивал им рот либо растирал лицо и шею. Иной раз она бросала ледышки или снег мне за шиворот, под свитер и рубашку, а я стоял не шелохнувшись, словно ничего не почувствовал. Ее это здорово раздражало. Сама она начинала трястись от прикосновения к снегу даже сквозь перчатки, когда скатывала снежки для испытания меня холодом. Чего уж там, ее вгоняло в дрожь одно только зрелище, когда я преспокойно улыбался с таким видом, будто снег под рубашкой был для меня подобен утреннему душу в ванной. Она чуть с ума не сходила, на это глядя.
— Он скользкая жаба, — заявила Марта, которая снова вернулась из кухни, теперь уже с чашкой чая для себя, и приютилась на скамеечке для ног. — Он всегда был таким, сколько я его помню. Нет, мы не были с ним знакомы — сомневаюсь, что ему вообще известны наши имена, — но я имею о нем представление, как и все, кто достаточно долго прожил в этих краях и пока что не выжил из памяти. Еще в юности он вечно совался в чужие дела. Этакий мелкий гаденыш. Вдруг появлялся на своем пижонском байке и начинал выкаблучиваться. И ведь не уймется, пока не получит желаемое. А если сразу не получал, тогда в ход шли угрозы. Его отец нанимал целые толпы работников — в ту пору еще было много ручного труда на селе, — и, чтобы вдруг не очутиться за бортом, им приходилось потакать капризам Прайса-младшего. Батраки, поденщики, сезонные рабочие не имели своих профсоюзов. В отличие от тех, кто трудился на шахтах. Вроде моего Юарта. Батраки должны были делать то, что велят хозяева, и они это делали. Думаю, некоторым это было даже в удовольствие. К примеру, по науськиванию Прайса отлупить пару-другую шахтерских сыновей. Надо учесть, что сельчане были тогда не в ладах с горняками.
Папа слушал рассказ Марты, не шевелясь и не выказывая никаких эмоций.
