— Я о тех временах, когда он был еще юнцом. Большую часть года он проводил в элитной школе, как принято в их семействе. Но в летние каникулы болтался здесь и вечно затевал драки с парнями. При этом на девчонок у него почти не оставалось времени. По крайней мере, на нормальное общение с ними. Полагаю, это характерно для большинства ребят в его возрасте, но даже среди них он в этом плане выделялся. А когда его отец уезжал по делам в Лондон или еще куда-нибудь, к нему наведывались в гости школьные приятели. Не в одиночку или по двое, а сразу гурьбой. Вся усадьба была в их распоряжении. И вот тогда, собравшись вместе, они уже проявляли интерес к девчонкам. Конечно, многие из них умели быть обаятельными. Холеные мажористые мальчики, с иголочки одетые, обученные политесу в частной школе. И я знавала девчонок — простецких местных девчонок, — которые ходили к ним в усадьбу. Вроде как пообщаться, попробовать разных вкусностей. По слухам, все не ограничивалось только этим, но я уже отказывалась выслушивать подробности. Не по мне такого рода истории. Я узнала достаточно и поняла, что представляли собой эти юнцы. Из таких уже не вырастут достойные мужчины. Я о парнях, которые могут подпоить какую-нибудь девчонку и затем пустить ее по кругу как вещь, как живой кусок мяса.
— Кое-кто из них как раз нуждался в большой компании, — заметил Юарт. — Тогда они могли все время переглядываться с приятелями, чтобы не видеть испуганных лиц своих жертв.
Юарт поставил чайную чашку на пол у кресла, и Марта тут же подсуетилась, засунув под нее тонкую пробковую подставку.
— Стало быть, он по-прежнему помыкает людьми? — уточнил Юарт.
— Пуще прежнего, — сказал Питер. — Потому Джон и хочет найти на него управу.
Юарт оглядел нашего Папу с ног до головы, от начищенных рабочих ботинок до нахмуренного лба.
— Все мы этого хотели бы, — сказал он, — да только он птица не нашего с вами полета. Другой масштаб. Сбить с него спесь мог бы кто-то из людей того же уровня. И не исключено, что кто-то уже такое проделывал. Или Прайс боится, что такое может с ним произойти. Я долго не понимал, зачем ему лично встревать в дела маленьких людей, вроде нас? К чему эта лишняя возня, если он может спокойно стричь свои купоны и вращаться припеваючи в более светских кругах? А затем я понял. Дело в том, что как раз этого он и не может. Он просто боится. И срывает злость на нас, ломая наши жизни.
Еще несколько часов они беседовали о Прайсе и теневой стороне его бизнеса. Марта пересказывала истории, которых за прошедшие годы наслушалась множество. Истории о выселениях, исчезновениях и предполагаемой коррупции по всему западному Йоркширу, а также за его пределами. Они искали решение этой проблемы. Юарт предлагал прямые действия, как это бывало в те времена, когда люди в округе жили более сплоченно — вместе трудились, вместе выпивали, вместе голосовали на выборах и вместе выходили на забастовки.
Через какое-то время я перестал слушать их разговоры, и Кэти поступила так же. На полу гостиной валялся теннисный мячик со следами собачьих зубов, и мы стали потихоньку перепасовываться им между собой. Тут главное заключалось в точности и выверенной силе удара, чтобы мяч попал ей в ноги, но потом не отскочил слишком далеко. Тогда Кэти могла, не вставая с места, дотянуться до него ногой, перекатить в удобную позицию и щечкой послать обратно. Лишь один раз я сплоховал: мяч пересек всю комнату и приткнулся у батареи под окном. Но Кэти удалось достать его, не привлекая к себе внимания. К тому времени беседа приняла такой серьезный оборот, что только Папа заметил ошибку с мячом и украдкой подмигнул своей дочери.
Месть. Они говорили о мести. Мести мистеру Прайсу и всему, что было с ним связано. Потерянные деньги, в действительности означавшие потерю драгоценного времени, и потерянные дети, которые могли бы дать родителям ощущение бессмертия, как говаривала Бабуля Морли.
И теперь с ними был Юарт Ройс, который десятилетиями судорожно сопротивлялся медленному разрушению его мира и приходу новых порядков, оставлявших ему все меньше и меньше надежд на какое-либо светлое будущее. На то будущее, о котором он мечтал и молился и за которое он вел борьбу.
Когда мы жили у Бабули Морли, она каждый год водила нас на старый военный мемориал. Памятник был стилизован под каменный англосаксонский крест с высеченными на четырех сторонах именами павших в порядке их воинских званий. И каждый раз при посещении мемориала она говорила, что миллионы мужчин «погибли, танцуя на старый манер». Я не понимал этих ее слов. Годами я ломал голову над их смыслом и лишь изредка улавливал некую связь между ними и очередным маленьким открытием, касающимся человеческой природы или истории мира. Что-то насчет «невольников чести» и «отмирающих ценностей нации». Что-то о людях, которые раз за разом переигрывают одни и те же сцены, пытаясь исправить все промахи и ошибки в пьесе. О тех, кто отчаянно гнет свою линию против хода сюжета.
