Элмет полностью

Я прикидывал, каким образом можно вынудить ее срочно спуститься. Натянул на ладонь рукав свитера и снова взялся за кочергу. Но в последний момент передумал. Раскидать кочергой горящие угли по ковру — это был бы уже перебор. Меня вполне устроило бы небольшое возгорание или сильная задымленность, но выброшенные на ковер угли грозили опасными последствиями, которые я не мог предугадать или контролировать. Что, если запылают мебель, картины и книги Вивьен? Хотя, конечно, это уж точно заставило бы ее броситься из спальни вниз, не думая о том, что на ней надето или не надето.

Я вернул кочергу на место и переместился в кухню. Вивьен держала свои лучшие фарфоровые блюда на самом видном месте: на верхних полках дубового буфета. Помнится, она как-то рассказывала мне о том, какая фирма и как давно изготовила эти блюда, которые были свадебным подарком ее прадеду и прабабке от одной дальней родственницы.

Блюда могут быть сброшены с полок одним взмахом руки. Они разобьются о поверхность нижней тумбы буфета либо о шиферную половую плитку. Изящные, нарисованные тонкой кистью сине-фиолетовые цветы и бордовые листья станут просто кусочками цветного фарфора на полу. Вивьен услышит звон посуды и сразу устремится вниз.

Искушение было велико, что и говорить. Но в то же время я сознавал, какими тяжкими для меня будут последствия. Она бегом спустится по лестнице и увидит меня среди осколков ее семейных реликвий. Мое сердце наверняка забьется быстрее. Меня охватит радостное возбуждение. Но очень скоро это пройдет. Я увижу ее недоверие, ее отчаяние, ее гнев; и чувство вины начнет просачиваться по капле, а затем хлынет потоком, чтобы угробить мою эйфорию в зародыше.

Я взял с полки чайник, наполнил его водой, поставил на плиту и включил конфорку. Сначала шум был еле слышным, но понемногу вода начала бурлить. Вскоре клокочущий звук и свист пара создали достаточный фон для маскировки моих шагов на лестнице.

Спальня Вивьен находилась по соседству с ванной комнатой, и дверь была приоткрыта. Она стояла перед зеркалом в лифчике и узких трусиках. Лифчик был черным, с кружевной отделкой, а трусики бежевыми, шелковисто-блестящими. Над ними полосой выделялся верхний край колготок телесного цвета, туго охватывавших живот. Место пониже талии, где она носила бы ребенка, если бы забеременела, слегка выпирало под материей. Она причесывалась и укладывала волосы невысокой волной. Свет лампы, падая на эту волну, отливал золотом.

Наклонившись ближе к зеркалу, она начала красить ресницы.

Меня она не заметила. И не услышала. Чайник шумел вовсю. Я попятился от двери к лестнице и сошел вниз.

Полчаса спустя она спустилась на первый этаж при полном параде. Она была прекрасна.

Я говорю с Биллом больше, чем следует. Я несу всякий вздор. Я отвлекаю его от дороги. Я говорю о Кэти и о Папе, о нашем доме на холме, о лесах и деревьях, о пище, которую мы ели, и сидре, который мы пили. Я говорю о людях, с которыми мы подружились, и о нашей домашней живности. Я рассказываю ему все. Все, что произошло той ночью.

Я устал от ходьбы, а Билл также держал путь на север. «Ты доберешься до своей сестры так или иначе, — сказал он. — Найдешь ее в конце пути».

Я запрыгнул в кабину его грузовика, и мы покатили навстречу ночи.

Я заменяю ему радио. Я бормочу не очень внятно, запинаясь и пришепетывая. В конце концов умолкаю и погружаюсь в свои мысли.

До Эдинбурга пара часов езды напрямую, но у этого незнакомца другой, извилистый маршрут. Он то и дело сворачивает с автострады на боковые дороги, делает остановки в городках и деревнях, где небольшими партиями постепенно освобождается от своего груза. Я посещаю места, о существовании которых даже не подозревал. «Твоим поискам это лишь на пользу, — говорит он. — Ты ведь не знаешь, куда она могла пойти». В этом он может быть прав.