Прежде всего я подошел к шкафу и провел пальцами по рукаву шелковой блузки цвета слоновой кости с тонкой вышивкой в виде фиалковых лепестков, потрогал выщербленные перламутровые пуговицы. Затем достал из шкафа хлопчатобумажное платье на вешалке и поднял его высоко перед собой. Оно было узким в талии и расширялось там, где обтягивало грудь и бедра Вивьен. Когда она носила платья или блузки на пуговицах, последние с трудом застегивались на ее груди. А вот юбки туго охватывали ее бедра, но порой вздувались пузырем на ее плоском животе.
Сам же я был худым как щепка. Мои седалищные кости выпирали под бледными тощими ягодицами, в чем я легко мог убедиться на ощупь. Грудная клетка была тощей под стать заду. При недоразвитых мышцах ребра натягивали кожу до почти прозрачного состояния, и при падающем сверху свете очертания ребер дополнительно подчеркивались тенями, которые они отбрасывали.
Я переместился к белью для стирки, кучей сложенному на кровати.
Тут нужно заметить, что я никогда не думал о себе как о мужчине. Я даже не думал о себе как о мальчике. Конечно, если бы меня спросили, я бы ответил, что являюсь таковым. Не то чтобы я когда-либо активно отвергал это определение. Я просто о нем никогда не задумывался. У меня не было причин об этом думать. Я жил с отцом и сестрой, которые были всем моим миром. Я не думал о Кэти как о девчонке или женщине, для меня она была просто Кэти. Я не думал о Папе как о мужчине, хотя знал, разумеется, что он им был. Я думал о нем просто как о Папе.
За те месяцы, что мы втроем прожили в роще, я отпустил длинные волосы. Не намеренно, а лишь из невнимания. Я забывал подстричься. Я забывал попросить Кэти или Папу меня подстричь. А они мне об этом не напоминали. Так что волосы отрастали. Они были цвета буковой коры. И сильно спутанные, поскольку я не пользовался расческой. А порой еще и маслянисто блестели — хоть я их и мыл, но делал это нерегулярно. Ногти у меня также были длинными. Не припоминаю, чтобы я когда-нибудь брал в руки маникюрные ножницы. Даже не уверен, имелись ли они у нас дома. Когда ногти начинали мешать, я их поочередно обкусывал, и все дела. В остальное время я позволял им расти — пусть и не до абсурдной длины, но все же, как я обнаружил со временем, несколько длиннее нормального для мальчиков. Или для мужчин. В ту пору я не знал, что отращивать длинные волосы и ногти вполне свойственно девушкам, но не парням. Я об этом не задумывался. Так же точно мне было невдомек, что мужчины и мальчишки в округе ни за что не станут носить короткую, не доходящую до пояса майку, как это делал я. Отчасти это объяснялось все той же невнимательностью. Я рос, сам того не замечая, и продолжал носить свои старые майки. Но отчасти, должен признать, я делал это в подражание моей маме, которая носила майки таким манером. Я разгуливал в слишком коротких майках и слишком тесных джинсах потому, что подметил это у моей мамы. И никто не объяснил мне, что это неправильно. Или никто этого не замечал. Или это не имело значения. Или… уж не знаю что.
Вот почему, когда я в тот день поднял кое-что из приготовленного к стирке нижнего белья Вивьен и стал разглядывать всякие пятнышки в некоторых местах, это нельзя было приравнивать к аналогичному поведению взрослого мужчины в женской спальне. Уверяю, это было не то же самое. Я не представлял никакой угрозы. Да разве я мог бы?
Я не знал элементарных правил приличия и норм поведения для мужчин и женщин. Не знал я и того, что определенные места на теле играют особую роль и имеют особую значимость. И что эти места защищаются особой одеждой, на которой иногда остаются следы этой самой особой значимости.
Короче говоря, я совершенно не понимал, что делаю.
Кроме того, мой интерес не совпадал с интересами настоящих мужчин в подобных ситуациях.
Следовательно, мое поведение нельзя было мерить той же меркой.
Я вновь услышал Вивьен наверху. Она перешла из ванной в спальню. Включила свет. Послышалось слегка вибрирующее гудение вытяжной вентиляции.
Я встал с кресла и подошел к камину. Вынул из железной корзины кочергу. Ручка находилась близко к огню и нагрелась так, что я в первый миг чуть ее не выронил. Но удержал и сунул загнутый конец кочерги в алые искрящиеся угли. И держал ее в таком положении. Очень долго держал. Наконец температура железа перешла от еле терпимой к совершенно невыносимой, и мои пальцы инстинктивно разжались. Кочерга ударилась о каминную решетку с гулким, довольно мелодичным звуком.
Вивьен услышала.
— Там внизу все в порядке? — крикнула она.
Я не отозвался. Но видимо, мое молчание не обеспокоило ее настолько, чтобы повторить вопрос или сойти на первый этаж.
