Каждое утро поденщики приходили на обычные пункты сбора, но не залезали в фургоны, а вместо этого вручали бригадирам списки своих требований. В составлении этих документов им помог мистер Ройс, имевший такой опыт еще со времен шахтерских забастовок. Правда, на сей раз протестующих было меньше, и я однажды вечером слышал, как Ройс в тихом разговоре с Папой сетовал, что для такого небольшого количества работников боссам будет несложно найти замену.
На этом фоне отказ от арендных платежей выглядел более перспективной мерой, поскольку затрагивал куда большее число семей, чьи дома были некогда построены местными властями и позднее по дешевке выкуплены Прайсом и его приятелями. Нынешняя плата была не по карману большинству жителей окрестных деревень — бывших шахтерских поселков, — так что их долги перед Прайсом и ему подобными неуклонно росли. И люди опасались, что долги эти могут быть востребованы в любой момент самыми разными способами.
Папа обходил дома вместе с Ройсом. Многие были уже в курсе этих планов: кто-то присутствовал на нашей вечеринке у костра, до кого-то дошли слухи по другим каналам. Папа и Ройс советовали всем прекратить арендные платежи, а предназначенные для этого деньги направить в особый фонд, из которого при необходимости людям будет оказываться помощь. Ройс говорил, что фонд может пригодиться на тот случай, если наша затея не выгорит и должникам все же придется платить по счетам. Правда, говорил это он лишь в узком кругу, обсуждая дела с Мартой и Папой; ну и мы с Кэти, понятно, были тут как тут.
Однажды вечером Папа изрядно накачался сидром, расположившись на густой траве за нашим домом. И в этой кондиции он начал громко обращаться то ли к нам, то ли к самому себе, или к дому, или к деревьям и птицам на ветвях, заявляя, что все мы глупцы. Он говорил, что все это суета и тщета, а Юарт слишком много о себе воображает, рассчитывая таким способом добиться перемен и веря в свою способность защитить всех местных жителей, в том числе и нас с нашим домом на холме. «Это старые глупые мечты, — говорил он, — и лучше бы им оставаться просто мечтами».
Но уже на следующее утро он как ни в чем не бывало проснулся чуть свет и начал обычный обход соседних деревень, чтобы приободрить людей, узнать, не нужна ли кому-нибудь помощь, или просто своим появлением продемонстрировать, что этот человек по-прежнему с ними. Он отсутствовал более трех часов и вернулся в хорошем расположении духа.
— У нас есть шансы сломить этих ублюдков, — сказал он.
Таким же переменчивым было и настроение Ройса. Временами, когда мы встречались у нас дома или в деревне, за его хмурым видом угадывался глубоко затаившийся страх. Но чаще он был настроен оптимистично и подолгу рассуждал о всяких позитивных сдвигах и еще более позитивных перспективах.
Пришло известие, что Джеральд Кастор уже повысил зарплату своим поденщикам. Накануне утром Ройс лично посетил их сборный пункт, чтобы обсудить этот вопрос с бригадиром. Одновременно Джеральд Кастор прибыл туда же со своей фермы для выяснения ситуации.
— Мои аргументы убедили его лучше всяких ультиматумов, — говорил потом Ройс. — Он оказался к этому не готов и банально опешил, когда я начал ссылаться на букву закона. В том-то весь фокус. Стоит лишь перейти на официальный тон, заговорить с видом знатока-юриста — вообще-то, я действительно знаток в этих вопросах, но иногда достаточно лишь напустить на себя такой вид, — и боссы теряют почву под ногами. Так оно и вышло в этот раз. Я поймал Кастора на слове, когда он пообещал со следующего дня платить по обговоренным нами расценкам. Боссы сильны, когда действуют все заодно во главе с Прайсом, но поодиночке каждого из них взять в оборот не так уж и трудно. Вот о чем не следует забывать.
Мы поздравили Ройса и в тот же день пригласили кое-кого из местных к нам домой пропустить по стаканчику. Важно было не только отпраздновать успех, но и связать его в сознании этих людей с нашим домом и недавними разговорами у ночного костра. От успеха не будет толку, если они вернутся к работе и сразу же перестанут думать о тех, с кем вместе они боролись, и о тех, против кого они боролись. По словам Папы, главным врагом был Прайс — хотя, возможно, он был таковым только для нашей семьи.
Во время одной из вечерних бесед втроем Папа сказал, что даже постоянная забота о других людях, втянутых в эту историю, ни на секунду не отвлекает его от мыслей о нашем с Кэти доме. Именно так Папа порой его называл — «ваш с Кэти дом», — как будто сам он здесь по-настоящему и не жил. Казалось, в такие минуты он забывал, что речь идет о доме нашей семьи из трех человек, забывал о самой возможности иметь собственный дом, о возможности жить оседло и благополучно при нашей с сестрой посильной помощи.
