«Главное» выросло скорее из искусства политики, чем из науки экономики. В ельцинской сокрушительной реформе, как и в смертельном ударе, нанесенном им СССР, в полной мере проявилась его склонность к дихотомическому выбору. Он жаждал быть самому себе хозяином, чтобы случайные партнеры не могли водить его за нос, как это, по его мнению, было в ситуации с программой «Пятьсот дней». Решительные действия должны были разрушить «гипноз слов», за что Ельцин всегда порицал Горбачева. Кроме того, в подобных действиях присутствовал не поддающийся измерению культурный компонент. Как отмечал в своем дневнике Анатолий Черняев (см. главу 8), в России серьезные дела всегда делаются по принципу «или грудь в крестах, или голова в кустах»[815].
Многие ученые и профессионалы из числа тех, кого Ельцин пригласил в свое правительство в то время, когда Советский Союз разваливался на части, были знатоками трудов западных сторонников свободного рынка, таких как Фридрих фон Хайек, Милтон Фридман и Янош Корнаи. Другие были сторонниками дирижизма, кейнсианства, технократической или социал-демократической точки зрения. Инженер без гуманитарного образования, политик до мозга костей, Ельцин не мог принимать участие в обсуждениях реформ с ними на равных. Им руководило чутье, сообщавшее ему ощущение необходимости перемен и общее направление, в котором следует двигаться; его предчувствия были основаны не на высокоинтеллектуальных теориях, но и не на простой прихоти. «Я не претендую на то, чтобы говорить о философии экономической реформы», — написал он в «Записках президента»[816]. Впрочем, его это не останавливало. В 1989 году, дожидаясь своей очереди выступать на митинге в московском парке, он начал допрашивать американского журналиста на тему того, откуда тот знает об экономических отношениях. Американец в свое время работал в семейном бизнесе и прочел много книг, в том числе труды русских социалистов до 1917 года. «Ельцин сказал: „Значит, никто из нас ничего не знает об экономике!“ А потом добавил: „Мы найдем молодежь, ту молодежь, которая справится с этим делом“»[817]. И он действительно нашел таких людей в 1991–1992 годах, после нескольких лет зацикленности на ужасах коммунизма, как это назвала в 1990 году Маргарет Тэтчер.
Свобода, которую выбрал Ельцин на своем посткоммунистическом пути в Дамаск, была ближе к тому, что политический философ Исайя Берлин назвал «негативной свободой» (свободой
«Ельцин, будучи человеком свободным внутренне… интуитивно всегда как бы переходил на рынок как цель. Это потому, что… как говорил мой однофамилец, Милтон Фридман, „капитализм — это свобода“… [Ельцин думал], надо дать людям свободу, и они все сделают хорошо. Как ее точно дать — он не знал. Но [он считал], что надо освободить от контроля людей, потому что мы зажимаем, а вот если бы их отпустить, я бы на их месте горы перевернул. Я уверен, что на таком уровне все было. Очень как бы болезненно, весь этот [советский] контроль. [Он чувствовал, что] те, кто контролировал, тоже уже ни во что не верили»[819].
Если бы Ельцин в самом деле был социал-демократом, он скорее принадлежал бы к тому же типу, что и Тони Блэр в Британии, Фелипе Гонсалес в Испании или Герхард Шредер в Германии, чем к державникам левого толка из довоенной и послевоенной Европы. Он не видел никакого противоречия в том, что Россия сможет справиться со своими проблемами только в том случае, если государство в ней будет справедливым и эффективным, но при этом для того, чтобы государство стало таковым и заручилось народной поддержкой, ему необходимо победить экономические трудности.