В первый год Ельцин часто использовал полученные архивы в сфере внешней политики. В июне 1992 года в Вашингтоне он пообещал американскому конгрессу раскрыть информацию о военнопленных, которые после корейской и вьетнамской войн могли оказаться в России. Представители российско-американской комиссии отправились изучать трудовые лагеря в Печоре, на Северном Урале. «Телевизионные каналы распространили слова Ельцина и информацию о расследованиях в Печоре по всему миру, что послужило его политическим целям», хотя никаких американских военнопленных или каких-либо записей о них так и не было обнаружено[907]. Правительство Ельцина «продемонстрировало полную готовность пересмотреть и осудить спорные эпизоды» в отношениях между СССР и восточноевропейскими странами, пойдя значительно дальше Горбачева[908]. Горбачев осудил советское вторжение в Чехословакию в 1968 году, но ни словом не обмолвился о венгерских событиях 1956 года. В ноябре 1992 года Ельцин передал правительству Венгрии секретные материалы 1956 года, которые впоследствии были опубликованы на венгерском языке. Той же осенью Рудольф Пихоя, новый руководитель Государственной архивной службы России (и муж Людмилы Пихоя), по поручению Ельцина поехал в Варшаву, чтобы вручить польскому президенту Леху Валенсе копии документов НКВД/КГБ и КПСС, которые подтверждали виновность советского руководства в казни более 20 тысяч офицеров и других польских пленных близ Катыни в 1940 году. Горбачев знал об этих документах, однако делал вид, что их не существует. Ельцин принял в Кремле польских журналистов и назвал расстрелы в Катыни «продуманным и позорным массовым убийством», совершенным по подстрекательству «партии большевиков». Во время визита в Варшаву в августе 1993 года он посетил городское военное кладбище, «преклонил колени перед польским священником и поцеловал ленту венка, возложенного к подножию катынского креста»[909]. Ельцин также передал Валенсе досье, которое КГБ собрал на него в бытность его лидером профсоюзного движения «Солидарность» в 1980-х годах. Была обнародована информация о пакте Молотова — Риббентропа 1939 года, об исчезновении Рауля Валленберга, шведского дипломата, во время войны спасшего множество венгерских евреев, а также о сбитом советскими истребителями в 1983 году на Дальнем Востоке корейском самолете.
Внутри страны Ельцин подходил к вопросам истории более осторожно. Сталинские репрессии были настолько чудовищны, полагал он, что раскрытие документов, связанных с судьбами отдельных лиц и пострадавших групп населения, может нарушить политический и социальный мир. В июле 1992 года он сказал группе журналистов, что россияне воздерживаются от взаимных обвинений и мести: «Как ни трудно было удержаться — а был ведь соблазн, многие говорили: давайте мы копнем снизу. Ну, знаете, копать на пятнадцать — двадцать миллионов плюс их семьи, которые пострадают, — это мы взорвали бы все общество»[910]. То, что обнародование всей правды могло бы привести к катарсису и оказать профилактическое влияние на общество, как это и произошло в посткоммунистической Восточной Европе, отходило для Ельцина на второй план на фоне дестабилизирующего потенциала этой информации[911].