В этом отношении о многом говорят превратности экономической политики, наблюдавшиеся в течение двух лет после ухода Гайдара. В них гораздо больше содержательной, если не стилистической, последовательности, чем можно предположить по элегическим словам Бурбулиса. Гайдара на посту министра финансов и вице-премьера сменил Борис Федоров, который был на два года моложе и в 1990 году работал в той же должности под руководством Ивана Силаева. Федоров боролся с Виктором Геращенко и его политикой дешевых кредитов и весной и осенью 1993 года сумел добиться прогресса в монетарных и налоговых ограничениях, объединившись с Гайдаром, которого Ельцин в сентябре вернул на должность вице-премьера. Эти достижения были восприняты как доказательство того, «сколь многого в столь нестабильной обстановке может достичь сильная личность [Федоров] на ключевом посту»[896]. Но такое видение ситуации преуменьшает роль другой личности — Ельцина, который обеспечил Федорову политическое прикрытие и ободрение. Когда Федоров освоился, Ельцин позвонил ему и намекнул, что Черномырдин готовит директиву по восстановлению государственного регулирования цен на ряд потребительских товаров. Федоров с помощью Гайдара подготовил и направил Ельцину служебную записку, где утверждалось, что подобное решение противоречит ходу рыночных реформ. Затем Ельцин пригласил к себе Федорова и Черномырдина, ударил кулаком по столу и заявил Черномырдину, что, если тот выпустит подобное распоряжение, оно будет немедленно аннулировано указом президента, который будто бы уже лежал в папке на столе. Федоров знал, что в этой папке лежит единственный листок — его собственная служебная записка, но Черномырдину это было неизвестно, и премьер отступил[897].
В январе 1994 года Гайдар и Федоров во второй раз покинули правительство — на этот раз после парламентских выборов, на которых либеральные кандидаты потерпели поражение, и Черномырдин давал понять, что грядет восстановление контроля над ценами и заработной платой. Но в действительности в 1994 и 1995 годах он продолжал политику Федорова и Гайдара и даже превзошел их, создав рынок государственных облигаций. Авторы книги «Эпоха Ельцина», не испытывающие к Черномырдину особых симпатий, пишут о его экономической политике следующее: «С меньшим энтузиазмом, но и с большей опорой на здравый смысл и российские условия, в сущности, [он] продолжил дело, начатое Гайдаром» в 1991–1992 годах[898]. Это произошло не из-за его первоначальных взглядов по этому вопросу, а потому, что он, как Ельцин, учился, наблюдая за меняющимися условиями, а в дополнение к этому он работал на Ельцина.
В конечном счете попытка изменить Россию для Ельцина подразумевала, что граждане будут развивать самостоятельность и привычку к волеизъявлению как на индивидуальном, так и на общественном уровне и в конце концов исцелятся от наследия прошлого. Основную задачу лидера он видел в том, чтобы ослабить сковывающие инициативу ограничения и предоставить людям возможности думать и действовать, не боясь государства, доктрины самоограничения или друг друга: «Наш идеал — не равенство в нищете, в аскетизме и зависти. Мы за то, чтобы у человека было больше возможностей проявлять инициативу, зарабатывать, повышать качество своей жизни»[899].
Такой индивидуалистический и «репаративный» подход естественным образом порождал в нем сопротивление радикализму, вызывая неприятие жесткого внедрения социальных изменений в виде той самой межгрупповой или классовой борьбы, о которой говорили большевики. Это неприятие и помешало Ельцину толковать претворенные им в жизнь перемены как поистине революционные.
Работая с 1985 по 1987 год в горбачевской команде, Ельцин не соглашался по примеру генсека называть внутрисистемную перестройку революцией, так как считал действия Горбачева слишком медлительными. Впоследствии слова «революция» и «революционный» практически полностью исчезли из его лексикона[900]. Отчасти это было тактикой успокоения тех его сторонников, которые не хотели, чтобы перемены выходили из-под контроля. Во время избирательной кампании 1991 года Ельцин говорил, что хочет «не отпугивать людей (а многие боятся разрушить то, что есть)»[901]. Став президентом, Ельцин сменил позицию, начав утверждать, что оказал России услугу,
Ельцин обрел почву под ногами, как только убедил себя в том, что в России есть почва для социальных беспорядков и что любая вспышка нигилизма, сопровождавшего большевистскую революцию, будет фатальна для страны. Вот как он сформулировал эту мысль в речи, посвященной годовщине путча 1991 года: