- Товарищ Сталин, здесь Вы не правы. Когда я работал под Вашим руководством в Секретариате Центрального Комитета, Владимир Ильич «прислал мне записку следующего содержания: «т. Молотов, изучаются ли у нас в ЦК мнения отдельных групп партии, в частности, изучается ли мнение людей, которые не работают ни в каком учреждении нашего говеного аппарата? Если не изучается, как Вы думаете, нельзя ли поставить изучение этого вопроса?»
Сталин умел признавать свои ошибки:
- Ладно, в принципе, мнение врага полезно знать. Давайте вернемся к набору кадров в СНК. Думаю, будет правильным, если мы начнем с родственников Владимира Ильича. Они прошли вместе с ним три революции: 1905 года, Февральскую и Октябрьскую. Пусть они помогают ему совершить и Адскую Революцию! И первенство тут по праву принадлежит Надежде Константиновне!
Все, кроме Ельцина и Ницше, изобразили аплодисменты. Крупская безмерно удивилась:
- Странно, Иосиф Виссарионович, что Вы вносите такое предложение. Я считала и считаю, что Вы меня не любите, а наоборот, обожаете надо мной издеваться!
- Вы, Надежда Константиновна, совершенно не понимаете юмора. А сами клеветали на собственного супруга, более того, не просто мужа, а вождя! В 1926 году Вы заявили: «Если б Володя был жив, он сидел бы сейчас в тюрьме». Все мои нововведения Вы комментировали одной фразой: «Володе бы это не понравилось». Пришлось пошутить с Вами: «Если будете раскольничать, мы дадим Ленину другую вдову... Да-да, партия все может!»
- Это не юмор, а угроза, - охарактеризовал «остроумие» своего преемника Ленин. - Насколько мне известно, Вы планировали отдать эту роль старой большевичке Елене Стасовой...
- Вот, Владимир Ильич, Вы тоже, оказывается, иногда не понимаете моих шуток! Зачем искать Вам другую вдову, когда можно сделать Вас холостяком посмертно?! Еще одна шутка, ха-ха-ха!
… Люди, бывавшие у Сталина, неоднократно делились удовольствием, какое получали от его шуток. Внучка, Галина Яковлевна Джугашвили, в частности, настаивала:
- «У него было хорошее чувство юмора. У кого-то это может вызвать усмешки... А ведь у него действительно было тонкое чувство юмора».
Тонкое чувство сталинского юмора выглядит совсем иным в передаче Бориса Бажанова, его сбежавшего за границу секретаря:
- «Это было так. Товстуха и я, мы стоим и разговариваем в кабинете Мехлиса — Каннера. Выходит из своего кабинета Сталин. Вид у него чрезвычайно важный и торжественный; к тому же он подымает палец правой руки. Мы умолкаем в ожидании чего-то очень важного. «Товстуха, - говорит Сталин, - у моей матери козел был — точь-в-точь как ты; только без пенсне ходил». После чего он поворачивается и уходит к себе в кабинет. Товстуха слегка подобострастно хихикает».
- Прежде чем ввести мою супругу в состав СНК, надо разобраться в сути разногласий между ней и товарищем Сталиным. Я, честно говоря, не понимаю этого... Нелогично все как-то... Что им делить?
- Знаешь, Володенька, при всей твоей несомненной гениальности ты в повседневности иногда бываешь таким непрактичным! «Ты ведь не знаешь, как хлеб растет, ты видишь, как он булками на стол поступает, и думаешь, что он таким и родится!»
- Ну, не настолько уж я наивен, Наденька! Давайте назначим в этом споре третейского судью – пусть им будет Молотов. Кто против, товарищи?
Возражений не поступило.
- В чем все-таки причина ссоры Сталина и Крупской? - задал «каменной жопе» вопрос Дзержинский.
... Рвавшийся к власти генсек расценил поручение Политбюро следить за здоровьем Ленина и охранять его от волнений как подарок судьбы. Ведь он получал возможность контролировать каждый шаг больного Ильича, каждую его встречу, каждую строчку его переписки. И, что немаловажно, оградить Старика от контактов с Троцким, разрушить впечатление их особой близости в последний период жизни Ильича.
Крупская: «... Сталин позволил себе по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все 30 лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова, интересы партии и Ильича мне не менее дороги, чем Сталину. Сейчас мне нужен максимум самообладания. О чем можно и о чем нельзя говорить с Ильичем, я знаю лучше всякого врача, т.к. знаю, что его волнует, что нет, и во всяком случае лучше Сталина... Прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз».
