Однажды Беляев повел нас в Пещерный город - загадочные пещеры в горах. По пути бежал мутный, широкий ручей. Я и другие мальчики перепрыгнули, а тучный Беляев не смог. Один из учеников вошел в воду и подставил учителю спину. И я ему прошептал: «Ишак ты, что ли? А я самому Господу спину не подставлю».
Согласно христианской теории, Вы с детства впали в самый тяжелый из смертных грехов гордыню, - с уверенностью врача сделал свой диагноз Ницше. - А ты что думаешь, Зигмунд? Небось, Эдипов комплекс приплетешь?
Фрейд применил свой психоанализ к Джугашвили:
Несомненно. Отца он ненавидел, желал защитить от него мать, которую и любил, и презирал одновременно. А еще важную роль сыграли и социальные условия, в которых он провел детство, и внешность, и увечье, которое он получил.
Он был болезненно горд - это практически всегда бывает с теми, кого много унижали. И вызывающе груб, как многие дети с физическими недостатками. Мало того, что он тщедушен и мал, с кривой рукой, так еще и его лицо покрыто оспинами - следами болезни, перенесенной в шестилетнем возрасте. Чопур, по-русски в переводе с грузинского. Рябой - такова будет его кличка в жандармских донесениях. Тот факт, что в детстве и отрочестве девочки избегали его, вызвал у него стремление доказать всем, и себе в первую очередь, что он может их завоевать. Отсюда его пристрастие к любовницам, по возрасту близким к нимфеткам. А весь этот опасный коктейль из негативных чувств и бунтарских стремлений, замешанный на бурной горской крови, сделал его врагом существующей власти всех уровней - от отца до царя, от директора семинарии до мирового капитализма.
Хоть ты, Фрейд, и мыслишь антинаучно, но на сей раз прав! - признался Коба. - В 1894 году я «по первому разряду» окончил духовное училище и поступил в первый класс Тифлисской духовной семинарии. Там у меня и произошел разрыв с православием. Помню мою реакцию на прочитанную книгу «Происхождение видов». Я всем одноклассникам шептал: «Знаешь, они обманывают нас! Бога нет... Все это доказано Дарвиным». И «в революционное движение я вступил в 15 лет», учась в семинарии. И потом всю жизнь придерживался принципа: «Даже Господу спину не подставлю».
Уже в юности вместо евангельских заповедей, вместо блаженства общения с Богом я вывел для себя свой собственный принцип: «... Высшее наслаждение в жизни - это зорко наметить врага, тщательно все подготовить, беспощадно отомстить, а затем пойти спать».
- И Вы счастливы этим?. Ваши товарищи по партии заменили Вам Бога, церковь, семью? - тихо спросил Ницше.
Мои так называемые «сподвижники»? «Все великие! Все гениальные! А чаю выпить не с кем».
Такие скучные, неинтересные?
Такие опасные! Отравят в мгновение ока!
...Вождь, которого окружение смертельно боялось, сам жил в постоянном страхе: боялся покушений. Зная это, следователи госбезопасности на всех процессах, даже над школьниками, включали в обвинительное заключение подготовку террористического акта против Генсека. Если можно было организовать убийство Троцкого, то почему кто-то не возьмется устроить ликвидацию Сталина? Поэтому в последние годы на ближней даче в Волынском он сменил всю охрану и прислугу, за исключением трех человек: хотел убрать людей, связанных с теми, кого он выгнал или репрессировал, ведь они могли затаить ненависть и отомстить.
Адмирал Иван Степанович Исаков:
«Однажды я удостоился чести ужинать у Сталина в Кремле. Шли по коридорам, на каждом повороте охранник, деликатно отступающий в проем, как бы упуская из глаз проходящих, но на самом деле передающий их за поворотом глазам другого охранника, который стоит у другого поворота.
Не по себе мне стало, я возьми и брякни:
Скучно тут у вас...
Почему скучно?
Да вот - за каждым углом...
Это вам скучно, а мне не скучно: я иду и думаю, кто из них мне в затылок выстрелит...»
Хрущев:
«Однажды Сталин вышел из дома, без интереса посмотрел на поджидавших его гостей и вдруг сказал:
«Пропащий я человек. Никому не верю. Сам себе не верю».
«Великий человек отталкивается, оттесняется, мукой возносится в свое одиночество», - понимающе закивал головой Ницше. - Но для меня оно отнюдь не трагедия. «О ты, одиночество, отчизна моя, одиночество!»
А мне невмоготу, - признался Иосиф Виссарионович, на миг превратившись из негодяя планетарного масштаба в усталого старика.
