Последние месяцы своей жизни Зинаида Николаевна много работала, и все по ночам. Она писала о Мережковском. Своим чудесным бисерным почерком исписывала она целые тетради, готовила большую книгу. К этой работе она относилась как к долгу перед памятью «Великого Человека», бывшего спутником ее жизни. Человека этого она ценила необычайно высоко, что было даже странно в писательнице такого острого, холодного ума и такого иронического отношения к людям. Должно быть, она действительно очень любила его. Конечно, эта ночная работа утомляла ее. Когда она чувствовала себя плохо, она никого к себе не допускала, ничего не хотела. Я очень жалела ее, но часто приходить не могла. Она почти совсем оглохла, и надо было очень кричать, что для меня было очень трудно.
Одно время она почувствовала себя лучше и даже сделала попытку снова собирать у себя кружок поэтов. Но это оказалось слишком утомительным, да и глухота мешала общению с гостями.
... В. Мамченко подарил Зинаиде Николаевне кошку. Кошка была безобразная, с длинным голым хвостом, дикая и злая. Культурным увещеваниям не поддавалась. Мы называли ее просто «Кошшшка», с тремя «ш». Она всегда сидела на коленях у З.Н. и при виде гостей быстро шмыгала вон из комнаты. З.Н. привыкла к ней и, умирая, уже не открывая глаз, в полусознании, все искала рукой, тут ли ее Кошшшка..
Последние дни она лежала молча, лицом к стене и никого не хотела видеть. Дикая кошка лежала рядом с ней... Настроение у нее было очень тяжелое.
Вспоминалось ее чудесное стихотворение, написанное давно-давно. Она говорила о своей душе:
«... И если боль ее земная мучит,
Она должна молчать.
Ее заря вечерняя научит,
Как надо умирать».
Ну что ты, дорогая, не надо так переживать! - утешил жену появившийся Мережковский — и она помолодела, превратившись в писаную красавицу, какой осталась в памяти людской. - Не огорчайся, я ведь тоже не в раю, хотя любил Христа и написал про него книгу «Иисус Неизвестный». Я верю: Творец нас помилует и обоих допустит к Себе, пусть мы и представляли Его не совсем таким, каков Он есть!
Ах, Дима, до Конца света ждать еще так долго! И в те минуты, когда на земле обо мне никто не говорит, а мои творения никто не читает, я вспоминаю все самое худшее в моей жизни — и страдаю, страдаю!
Как-то зашел у нас с Тэффи разговор об одной общей знакомой, очень религиозной и чрезвычайно боящейся Страшного суда.
«А Вы? - спросила меня она — Вы боитесь Страшного суда?» Я выразила и лицом и жестами исключительное возмущение:
«Я? Вот еще! Скажите пожалуйста! Очень нужно!» А теперь признаюсь: боюсь! Еще как боюсь!
«О, эти наши дни последние,
Обрывки неподвижных дней!
И только небо в полночь меднее
Да зори голые длинней...
Хочу сказать... Но нету голоса.
На мне почти и тела нет.
Тугим узлом связались волосы
Часов и дней, недель и лет.
Какою силой обездвижена
Река земного бытия?
Чьим преступленьем так унижена
Душа свободная моя?
Как выносить невыносимое?
Чем искупить кровавый грех,
Чтоб сократились эти дни мои,
Чтоб Он простил меня — и всех?»
Я тоже страдаю, милая, и не только о нас... Помнишь наш разговор о Родине? Я тогда спросил тебя:
«Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России?
«Свобода без России, и потому я здесь, а не там», - ответила ты.
«Я тоже здесь, а не там, потому что Россия без свободы для меня невозможна. Но... на что мне, собственно, нужна свобода, если нет России? Что мне без России делать с этой свободой?»
Ты после того разговора написала замечательные стихи... Прочти...
«РОДИНЕ
Не знаю, плакать иль молиться,
Дождаться дня, уйти ли в ночь,
Какою верой укрепиться,
Каким неверием помочь?
И пусть вины своей не знаем,
Она в тебе, она во мне;
И мы горим и не сгораем
В неочищающем огне».
«ТАМ И ЗДЕСЬ
Там — я люблю иль ненавижу, -
Но понимаю всех равно:
И лгущих, И обманутых,
И петлю вьющих,
И петлей стянутых...
А здесь — я никого не вижу,
Мне все равны. И все равно».
А я думал, герр Мережковский, что Вы больше всего переживаете из-за того, что какое-то время одобряли нападение Гитлера на СССР? - Ницше не боялся резать правду-матку.
За любимого писателя вступилась его коллега Тэффи:
«Снисходительность Мережковского к немцам можно было бы объяснить только одним - «Хоть с чертом, да против большевиков». Прозрение в Гитлере Наполеона затуманило Мережковского еще до расправы с евреями. Юдофобом Мережковский не был.
«Вы дружите с Ф. Вы, значит, были бы довольны, если бы его как еврея арестовали и сослали в лагерь?»
«Если это признают необходимым, то я протестовать не стану». Мережковский молча встал и вышел из комнаты. Когда его пошли звать к чаю, он ответил:
«Пока этот мерзавец сидит в столовой, я туда не пойду».
После смерти Мережковского этот самый гитлерофил просил разрешения у Гиппиус прийти к ней выразить свое сочувствие. Она ответила:
«Это совершенно лишнее».
