Одежду, которая была на убитом, Акилина отдала императрице, и та, веря в ее чудодейственную силу, оставила себе, надеясь, что окровавленная сорочка «мученика Григория» спасет династию. Аликс забрала вещи на следующий после омовения день, когда вместе с Вырубовой приехала к мертвому, покрыла его цветами и долго молилась и плакала. Около полуночи домовину увезли в Царское Село, где и оставили до утра в часовне Царскосельского парка. Там же и похоронили.
22 марта 1917 года (по старому стилю - 10 марта), через шесть дней после отречения Николая II от престола, гроб Распутина был тайно перевезен из Царскосельской часовни в Парголовский лес, в пятнадцати верстах от Петрограда. Там на проталине несколько солдат под командой саперного офицера соорудили большой костер из сосновых ветвей. Отбив крышку гроба, они палками вытащили труп, так как не решались коснуться его руками вследствие его разложения, и не без труда втащили его на костер. Затем все полили керосином и зажгли. Кремация продолжалась больше шести часов, вплоть до зари. Несмотря на ледяной ветер, на томительную длительность операции, несмотря на клубы едкого, зловонного дыма, несколько сот мужиков всю ночь толпами стояли вокруг костра, боязливые, неподвижные, с оцепенением растерянности наблюдая святотатственное пламя, медленно пожирающее мученика-старца, друга царя и царицы, Божьего человека. Когда пламя сделало свое дело, солдаты собрали пепел и погребли его под снегом...
Через два года то же самое произошло с нашей семьей! - воскликнул последний русский император.
А через 28 лет - с нами! - хором произнесли Гитлер, Ева Браун и чета Геббельсов.
Так проходит слава мира! - припомнил к случаю древнеримскую сентенцию эрудит Фридрих.
А ты, папа, неблагодарным трусом по отношению ко мне себя проявил! - укорил Распутин своего бывшего повелителя и духовного сына.
В чем же, отец Григорий? - изменившимся голосом спросил монарх.
Чего ж ты не наказал убийц, как полагалось по закону?!
Я наказал... - заблеял козлиным голосом Николай Второй.
Издеваешься? - грустно промолвил старец. - А ведь я любил тебя, и маму, и чад твоих всем сердцем! А ты убивцев моих пощадил... Их даже не судили! Если б меня простые люди урыли — их бы ты на виселицу отправил! А своих родичей, значит, пожалел... И закона уголовного на них, выходит, нет... Подумаешь: царские родственники какого-то там мужика, как собаку, отравили, пристрелили, утопили! Это многим из вас потом аукнулось в 18-м году!
Царь молчал, склонив голову... Все, и даже Александра Федоровна, смотрели на него с презрением и осуждением...
Дмитрия и Феликса чествовала почти вся романовская семья. Когда их высылали, на вокзале Дмитрия провожал тесть, Великий князь Александр Михайлович. Как завидовал «бедный Дмитрий» всем оставшимся в любимом Петрограде. Скольких его родственников — из тех, кто остался «в любимом Петрограде», - вскоре убили! Уцелел также и Феликс.
Лиза, ты же истинная святая! Как же ты могла радоваться моей гибели и одобрять убийц? - Гришка укорил Елизавету Федоровну. - Нешто это по-христиански?!
Ненависть ослепила мне разум и душу! - заплакала Великая княгиня, ставшая настоятельницей женской обители.
А ты, мама, что ж ничего не сделала? - задал вопрос старец уже императрице.
В первые дни я будто окаменела. Сначала буйствовала, выкрикивала: «Повесить!», потом стала угрожающе спокойна, почти безразлична. Я поняла - конец! Конец, который предсказал ты, мой Друг. А Ники... Он всегда был слабым... Напрасно я пыталась сделать его сильным, наставляя в своих письмах. Вот, например, что я написала ему 4 декабря 16-го года:
«Покажи им, что ты властелин. Миновало время снисходительности и
мягкости. Теперь наступает царство воли и мощи! Их следует научить повиновению. Почему они меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Друг), то я не меняю мнения. Это невыносимо для них. Вспомни слова месье Филиппа, когда он подарил мне икону с колокольчиком: так как ты очень снисходителен, доверчив, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли к тебе приблизиться. И я бы предостерегла тебя...
Ты видишь, у них теперь есть время делать гадости... Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом, сокруши их всех, не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям...»
Бесполезно... Всех извергов он отпустил...
