Когда пан Круковский поправился, сбросил халат и, чтобы вознаградить себя за все огорчения, стал все чаще поигрывать на скрипке, его сестра зазвала однажды к себе супругу пана нотариуса и долго держала с нею совет при закрытых дверях. После окончания этого совета супруга пана нотариуса, сияя от удовольствия, отправилась к заседательше и держала с нею новый совет. После окончания этого совета супруга пана нотариуса удалилась, а сиять от невыразимого удовольствия стала заседательша.
Затем заседательша позвала заседателя и стала держать с ним совет. После первых же слов заседатель воскликнул:
- Я давно это предвидел!
Но, выслушав супругу, сорвался с места, затопал ногами и закричал:
- Я в такие дела не стану вмешиваться! Роди мне сына, тогда я сделаю с ним, что мне вздумается, а дочка, она - твоя!
- Ты что, в се-евоем уме? - торжественно вопросила заседательша. Откуда я возьму тебе сына?
Эти слова она сопровождала жестами, полными достоинства, быть может, даже чрезмерного, если принять во внимание краткость ответа. Солнце клонилось к закату, и заседательша с особым ударением попросила супруга не уходить из дому.
Заседатель приуныл; но ждать, по счастью, ему пришлось недолго. Вскоре до слуха его донесся голос почтенной супруги, которая спрашивала у панны Евфемии:
- Куда это вы, барышня?
- На прогулку.
Видимо, это был сигнал; заседатель перешел из своей комнаты в гостиную и уселся на стул около печи с таким видом, точно у него живот схватило.
В гостиную величественно вплыла заседательша, а за нею панна Евфемия в шляпке. Она уже застегивала вторую перчатку.
Заседательша важно уселась в кресло и сказала дочери:
- Так вы, барышня, на пе-ерогулку?
- Да.
- Уж не на ке-еладбище ли?
- На кладбище.
- И не боишься одна пе-ерогуливаться в эту пору се-ереди могил?
- Ах, вот как! - спокойно сказала панна Евфемия, садясь к столу напротив заседательши. - Вижу, кто-то меня выследил, так что таиться нечего. Да, мама, я гуляю на кладбище, но с Мадзей или с паном... Цинадровским.
Заседатель с пристальным вниманием разглядывал щели в полу; заседательша подскочила в кресле, но не переменила тона.
- Пан Цинаде-еровский, - сказала она, - очень неподходящая компания для барышни из общества!
Панна Евфемия склонила голову и заморгала глазами.
- Я люблю его, мама, - прошептала она.
- Ты пе-еросто безрассудна, милая Фемця, - ответила заседательша, - со своей любовью и со своим пансионом. Все это последствия пе-ерогулок с панной Магдаленой.
- О нет! С нею я открываю пансион, а его люблю сама! Я долго противилась его мольбам и боролась с зарождавшимся чувством. Но раз я поклялась, что буду принадлежать ему...
Заседатель схватился за живот и покачал головой. Заседательша прервала дочь:
- Вот уж не думала, Евфемия, что ты можешь забыть о своем положении в обществе...
- Ну, не такое уж оно блестящее, это положение старой девы, которой я стала бы через год-другой! До сих пор я слепо подчинялась вам, и что из этого вышло? Мне уже двадцать пять лет...
- Что ж, очень хорошо! - пробормотал заседатель.
- А ведь сознайтесь, мама, лучше умереть, чем остаться старой девой. Мало ли их у нас всякого возраста. И чем старше такая дева, тем несчастней она и тем больше ее высмеивают. Спасибо за такое положение, лучше уж быть женой станционного смотрителя, - играя альбомом, говорила барышня.
- Фу! Что она говорит, что она говорит! - вмешался заседатель.
- А я полагаю, - сказала заседательша, - что лучше быть пани Ке-еруковской с бе-елагословения родителей, чем лишенной наследства и проклятой родителями пани Цинаде-еровской...
У панны Евфемии альбом выскользнул из рук и с шумом упал на пол.
- Что это значит? - спросила она дрожащим голосом.
- То, что пан Ке-еруковский и его сестра на днях явятся просить твоей руки, если будут уверены, что не получат отказа...
Панна Евфемия разразилась слезами.
- Боже, что случилось? А как же Цинадровский...
- Мимолетная се-елабость, - ответила мать.
- Я ему покля... я ему обещалась...
- Наверно, в благородном порыве, потрясенная его мольбами и отчаянием.
- Мы обменялись кольцами, наконец у него мои письма...
- Ах, черт! - выругался заседатель.
- Милая Евфемия, - сказала заседательша. - Пан Ке-еруковский человек благородного происхождения, прекрасно воспитан и, несмотря на это, несчастен и одинок. Протянуть руку такому человеку, ве-едохнуть в него бодрость, вернуть ему веру в себя - это, по моему мнению, цель, достойная женщины, достойная высшего существа! Но не пану Цинаде-еровскому, с которого хватило бы и твоей горничной!
Заседательша надменно пожала плечами; панна Евфемия плакала.
Совет, открывшийся по этому вопросу, затянулся за полночь, перемежаясь слезами и объятиями, а также возгласами заседателя, которые лишь в самой незначительной степени содействовали выяснению обстановки.
В это вечер панна Евфемия не пришла на кладбище.
Глава шестнадцатая,
в которой прогулки кончаются
