Но партия что-то не клеилась, партнеры то и дело отвлекались и вели разговор о предметах, не имеющих отношения к благородной игре.
- Не хотел бы я быть на месте Евфемии, - говорил майор. - В лазарет идет девка!
- Зато богатство, имя, - прервал его ксендз.
- Что толку в имени, когда муж никуда негодящий? То-то будет сюрприз для нее!
- Да, с сестрицей... Что говорить, чудачка.
- С братцем шуточки будут похуже.
- Не болтали бы вы глупостей, майор! Вот уж злой язык! Как вынете трубку изо рта, так непременно скажете гадость!
- Небось помоложе были, тоже болтали глупости.
- Никогда! - возмутился ксендз, хлопнув кулаком по столу. - Никогда, ни в викариях, ни будучи ксендзом.
- Это потому, что викарий не знал, а ксендзу не дозволено, - ответил майор.
Ксендз умолк и уставился на шахматную доску.
- А теперь, милостивый государь, вот какой сделаем ход, - сказал он и, взяв двумя пальцами слона, поднял его.
В эту минуту на улице послышался шум, кто-то как будто кричал: "Горим!" Затем стремительно распахнулась калитка, и в сад вбежал маленький толстяк.
- Доктора! - крикнул он.
- Почтмейстер, - сказал майор.
Это действительно был почтмейстер. Когда он вбежал в беседку, его апоплексическое лицо было покрыто сетью красных жилок. Он хотел что-то сказать, но захлебнулся и беспомощно замахал руками.
- Вы что, с ума сошли? - крикнул на него майор.
- Он подавился, - прибавил ксендз.
- Пустил... пустил пулю в лоб! - простонал почтмейстер.
- Кто? Кому?
- Себе!
- Эге-ге! Ну это уж наверняка осел Цинадровский, - сказал майор и с трубкой в зубах, без шапки, бросился из беседки, а за ним ксендз.
Доктор Бжеский забежал к себе в кабинет за перевязочными средствами и вместе с почтмейстером последовал за друзьями.
Перед почтой стояла толпа мещанок и евреев, к которой присоединялись все новые зеваки.
Майор растолкал толпу и через экспедицию прошел в комнатушку Цинадровского, где запах кожи мешался с запахом пороха.
Цинадровский сидел на койке, опершись спиной о стену. Его полное лицо обвисло и стало желтым, как воск. Один почтальон стоял в остолбенении в углу между мешками, другой, заливаясь слезами, уже успел разорвать Цинадровскому рубаху на груди и стаскивал с левой его руки сюртук и жилетку.
Майор споткнулся об огромный почтовый пистолет, валявшийся на полу, подошел к койке и посмотрел на Цинадровского. На левой стороне груди у чиновника виднелась рана размером с пятачок: края раны были рваные, посредине запеклась кровь, алой струйкой стекавшая на пол.
- Э, да он ранен! - произнес ксендз.
Майор повернулся и подтолкнул ксендза к койке.
- Он умирает, - буркнул старик, не вынимая трубки изо рта.
- Не может быть...
- Ну-ну, делайте свое дело, ваше преподобие!
Ксендз задрожал. Опершись рукою о стену, он наклонился над раненым и, пригнувшись к его лицу, вполголоса спросил:
- Каешься ли ты в грехах всем сердцем, всеми силами своей души?
- Каюсь, - хрипя, ответил раненый.
- Каешься по любви к богу, творцу своему и избавителю, против которого ты согрешил?
- Да.
Почтальон, стоявший подле койки, плакал в голос, майор бормотал молитву.
- Absolvo te in nomine Patris et Filii...* - шептал ксендз. Затем он перекрестил умирающего и поцеловал его в лоб, на котором выступили капли пота.
______________
* Отпущаю тебе согрешения твои во имя отца и сына... (лат.)
Раненый поднял руку, кинулся, начал хватать ртом воздух, в глазах его светился страх. Затем он вытянулся, вздохнул и опустил голову на грудь; на пожелтевшем лице его появилось выражение безразличия. В эту минуту Бжеский взял его за руку и тотчас отпустил ее.
- Так! - сказал доктор. - Положите тело на постель.
Через несколько минут он с майором и ксендзом возвращался домой.
- А вы, майор, хоть в такую минуту могли бы не отравлять людям жизнь, заметил ксендз.
- Ну, чего вы опять цепляетесь ко мне? - проворчал майор. - Я ведь читал молитву.
- Да, и при этом пускали дым из трубки, так что в носу крутило.
- А вы разрешали покойного слоном, которого все еще держите в руке...
- Господи Иисусе Христе! - поднимая руку, воскликнул ксендз. - А ведь у меня и впрямь слон в руке! Никогда больше не стану играть в эти проклятые шахматы, один только грех от них!
- Не зарекайтесь, ваше преподобие, - прервал его майор, - а то впадете в горший грех.
- Вот последствия общения с безбожником! О господи Иисусе Христе! сокрушался ксендз.
- Не отчаивайтесь, ваше преподобие! Наш капеллан не раз плетью благословлял умирающих, что не помешало им спасти свои души. Кому быть повешену, тот не утонет.
