- Вы не любите их? - спросила Мадзя, вспомнив старую ссору Дембицкого с Эленой.
Он покачал головой и сказал после раздумья:
- Сударыня, если бы я даже хотел, я никого не могу не любить.
- Я вас не понимаю.
- Видите ли, всякий человек, как учил нас катехизис, состоит из двух частей. Одна является очень сложным автоматом, который достоин сожаления, презрения, порой удивленья. Другая - это искра божья, которая горит ясней или слабей, но в каждом человеке стоит дороже всего мира. Если вы прибавите к этому, что обе части тесно соединены и человек как единое целое будит в нас одновременно и презрение и глубочайшее уважение, то поймете, что может родиться из этих чувств.
- Ничего? - сказала Мадзя.
- Нет. Симпатия там, где господствует дух, и равнодушие там, где возобладал автомат. Ненавидеть человека нельзя, ведь рано или поздно он потеряет свою тленную оболочку и станет бесконечно благородным творением.
- Вы тоже верите в духов?
- Стучащих? - спросил он. - Нет!
Экипаж остановился, Дембицкий помог Мадзе выйти и позвонил у ворот.
Не успела Мадзя войти к себе в комнату, как на пороге появилась пани Коркович в короткой юбке, с папильотками в волосах, в ночной кофте, которая рельефно обрисовывала ее мясистые прелести.
- Уже второй час! - сказала она с раздражением. - Вы все время были у Сольских?
- Да.
- Весело важные баре проводят время, не то что трудовой люд. Вас привез пан Сольский?
- Пан Дембицкий.
- Вы, вероятно... - Она замялась, а затем прибавила: - Пан Дембицкий, верно, сердится на меня!
Мадзя молчала. Однако тень пробежала по ее обычно доброму личику, и пани Коркович пожелала ей спокойной ночи.
Когда Мадзя погасила свет, перед ее глазами поплыли смутные виденья. Ей виделась гостиная Ады, львиная грива и грозные глаза пани Арнольд, а вокруг нее красивые лица Арнольда и Норских и безобразные Сольских и Дембицкого. И странное дело, только теперь, когда неясными стали отдельные черты, каждое лицо приобрело свое характерное выражение. Арнольд был всецело поглощен своей женой, Дембицкий погружен в задумчивость, в Сольском все словно кипело и клокотало. На лице Ады изображалось смирение, лицо Элены дышало гневом и гордостью, а у пана Казимежа казалось лишенным всякого выражения, вернее было веселым, и эта веселость производила на Мадзю отталкивающее впечатление.
Вдруг показалась новая тень: пани Коркович в ночной кофте, с головой в папильотках и глупо-самодовольным взглядом. У нее был такой забавный вид, что Мадзе и стыдно стало за свою хозяйку, и жаль ее.
- Не разгоревшаяся искра божья! - говорила она себе, силясь не глядеть на пана Казимежа, который со своей насмешливой улыбкой, со всей своей красотой и изящными движениями казался ей банальней даже пани Коркович с ее глупой спесью.
О том, что напророчила ясновидица, Мадзя и не вспомнила, сочтя все это просто недоразумением.
Глава восьмая
Участь гувернантки
Несколько дней пани Коркович сдерживала свой гнев, ограничиваясь полунамеками на богатых бездельников и позднее возвращение домой. Мадзя делала вид, что ничего не слышит.
Пани Коркович еще больше злилась. И вот однажды, за обедом, положив себе на тарелку жаркого, она велела лакею:
- Теперь подай барину.
А когда Ян, приученный к другим порядкам, заколебался, подтолкнула его к хозяину.
- А панне Бжеской? - удивился супруг.
- Бери, говорят тебе!
Коркович пожал плечами, но взял. Это была пора, когда в доме безраздельно властвовала супруга.
- Теперь подай панне Бжеской, - скомандовала пани Коркович.
Линка уставилась на мать, огорченная Стася на Мадзю, а пан Бронислав, ужасно довольный, показал Стасе язык. Однако Мадзя спокойно положила себе на тарелку жаркого, только побледнела немного, и видно было, что она заставляет себя есть.
То же самое повторилось и с другими блюдами.
После обеда девочки тут же бросились за Мадзей.
- Панна Магдалена, - наперебой уговаривали они ее, - не обращайте на маму внимания! Пройдет неделька, и она извинится перед вами, а сейчас на нее стих нашел, даже папа ее боится! Даже мы! Теперь только мама и Бронек правят домом, но пройдет неделька...
- А может, мама уже не хочет, чтобы я занималась с вами? - спокойно спросила Мадзя.
Тут Стася расплакалась, а Линка упала перед Мадзей на колени.
- О, панна Магдалена! - взмолились они. - Как вы можете даже думать об этом? Да я бы умерла! Да я бы из дому убежала! Без вас нам свет не мил! Поклянитесь, что не оставите нас!
Они так горько плакали, так обнимали Мадзю, что та расплакалась вместе с ними и обещала никогда не оставлять их.
Панна Говард по-прежнему несколько раз в неделю давала девочкам уроки, однако и сентиментальной Стасе и суровой Линке они казались все менее понятными. Учительница никак не могла втолковать им, почему, например, непослушная Ева, любопытная жена Лота или кровожадная Юдифь были высшими существами, а Пенелопа - мерзкой рабыней.
- Любопытно знать, - говорила Стася Линке, - за что панна Говард сердится на Пенелопу? Если муж у нее не умер, а только уехал, должна же она была ждать его. Да ей и не позволили бы выйти замуж за другого.
