- Я, - начала она, заикаясь, - знаю одну учительницу в Иксинове, панну Цецилию. Панна Цецилия окончила институт, даже с шифром. Она очень способная... но разочаровалась в жизни...
- Я тоже имею право на разочарование, - вполголоса вставила панна Папузинская.
- Так вот панна Цецилия хотела бы стать учительницей в Язловце. Поэтому я обращаюсь к союзу с просьбой устроить в Язловце место панне Цецилии. Фамилию ее я назову в другой раз.
- Дикая претензия! - крикнула панна Папузинская. - Что общего может быть у нас, передовых женщин, с монастырской школой?
- Я решительная противница этих школ, - заявила панна Говард.
- Это очаги предрассудков! - прибавила панна Папузинская.
- Надо раз навсегда добиться, чтобы на наших собраниях мы не слушали метафизических бредней! - подхватила пани Канаркевич.
Смущенная Мадзя спряталась в оконной нише.
- Ах какая ты нехорошая! - шепнула ей Ада. - Почему ты ничего не сказала мне об этой панне Цецилии?
- Я хотела сделать тебе сюрприз, - ответила огорченная Мадзя.
- Вернемся к вопросу о средствах нашей мастерской трикотажных кофточек, которая терпит банкротство, - начала панна Папузинская.
- Уж не потому ли вы все толкуете о банкротстве, что мастерская создана по моей инициативе? - резко спросила панна Говард.
- Меня мало занимают ваши мастерские, - продолжала панна Папузинская, зато гораздо больше средства. Итак, я советую, не знаю уж, в который раз, повысить месячные взносы членов...
- Никогда! воскликнула панна Говард. - Злотый в месяц может заплатить каждая женщина, а ведь наш союз демократический...
- И располагает тремястами злотых в месяц.
- Да, но если бы в союз вступили все наши женщины, у нас было бы три с половиной миллиона злотых в месяц, или погодите... сейчас... тридцать пять на два будет семьдесят, да, у нас было бы в год семьдесят семь миллионов!
На минуту воцарилась тишина.
- Сколько? Сколько? - воскликнула пани Канаркевич, подсчитывая цифры на бумаге. - У нас было бы всего сорок два миллиона в год.
- Ну что вы болтаете? Тридцать пять на два будет семьдесят и дважды...
- Панна Говард, вы не знаете умножения!
- Я не знаю умножения! - подскочила панна Говард.
- Пожалуйста, вот я подсчитала!
- Что мне до ваших подсчетов!
- Да, да, только сорок два миллиона! - раздались голоса в разных уголках зала.
Панна Говард закусила губы и упала на стул.
- Вы хотели бы навязать свою волю даже таблице умножения, - вмешалась панна Папузинская.
- Прошу слова! - снова раздался голос рядом с манекеном для примерки платьев.
- Слово имеет член Секежинская.
- Страшно коптит лампа, - тихо сказала член Секежинская.
Действительно, красное пламя висячей лампы уже доходило до половины зеркала печи, верхушка которой украсилась бархатной шапкой. По всему залу носились хлопья сажи, похожие на черных мушек.
- Ах, мое новое платье!
- Мы стали как трубочисты!
- Ну и прелесть эти собрания, нечего сказать! А я как раз собралась на вечер!
- Почему вы не сказали об этом раньше? - сердито спросила панна Папузинская у испуганной Секежинской.
- Регламент запрещает.
- Что мне до вашего дурацкого регламента, я из-за него новые перчатки испортила.
- Член Секежинская, - с ударением сказала панна Говард, - заслуживает похвалы, она доказала, что мы начинаем приучаться к порядку.
Кое-кто из девиц засмеялся, другие участницы собрания запротестовали.
- Вы со своим понятием о порядке превратите нас в кучу судомоек! крикнула пани Канаркевич.
Хозяйка прикрутила лампу, но женщины уже начали расходиться.
- Позвольте спросить, - скромно начала панна Червинская, - как же быть с нашими работницами? На следующую неделю у нас нет денег ни на продукты для них, ни на поденную плату.
- Подумаешь! - отрезала панна Говард. - На питание в день выходит два рубля, а на поденную плату три рубля. Мы все сейчас сложимся, каждый даст, сколько может, а за неделю соберем остальное по знакомым. Вот пять рублей! Начнут же когда-нибудь покупать кофточки.
Панна Говард положила на стол пятерку, остальные стали шарить смущенно по кошелькам или шептали хозяйке:
- Я пришлю завтра рубль!
- Я принесу в среду пять злотых!
Некоторые клали на стол злотые, однако было видно, как тяжело им расставаться даже с такими небольшими деньгами.
Ада робко подошла к панне Говард и, краснея, стала шептать ей что-то на ухо.
- Панна Сольская, да говорите же громко! - воскликнула панна Говард. Сударыни, можете забрать свои деньги, панна Сольская покупает все готовые кофточки. Это весьма утешительный факт, он доказывает, что у наших женщин начинают наконец открываться глаза.
- Любопытно, что панна Сольская будет делать с тремястами пятьюдесятью кофточками? - с насмешкой спросила панна Папузинская.
- Она уплатит семьсот рублей и на полгода обеспечит наших работниц, высокомерно ответила панна Говард.
- А сама займется продажей кофточек?
- Кофточки могут остаться на складе, - тихо сказала Ада.
- О, я верю, панна Сольская, что вы пожертвовали бы еще семьсот рублей, только бы вас не наделили этой кучей тряпья, которая приводит нас в отчаяние, - съязвила панна Папузинская.
