- Давайте ей молоко и бульон через каждые три четверти часа, распорядился отец.
- Мне скучно, папа! Почему здесь темно?
- Тебе скучно? Это очень хорошо, дитя мое. Сегодня можно поднять одну шторку... Дверь в сад тоже надо отворить.
- Ах, Феликс, как бы это ей не повредило! - стала возражать мать.
- Толкуй, толкуй! - воскликнул отец. - Хорош будет род человеческий, если начнет верить, что ему вредны свежий воздух и солнце.
Папа и мама ушли, но Мадзя тут же крикнула:
- Папа, папа!
- Что тебе, деточка?
- Я вас еще не поцеловала, и вы меня тоже! Так нельзя...
Отец вернулся, присел на постель, взял больную за обе руки и, целуя ее, сказал:
- Да мы сегодня с тобой ласкались уже два раза.
- Я не помню, - в страхе прошептала она.
- А помнишь ли ты, - говорил он, склоняясь над нею, - как в комнате у мамы я сидел над твоей колыбелькой? А помнишь ли ты, как я качал тебя на коленях или как ты играла моими часами? А помнишь ли ты, как в этом вот зальце велела мне достать из-под стола котенка, который вырвался у тебя из рук? Не помнишь, потому что была малюткой. И сегодня ты маленький ребенок, который спит двадцать часов в сутки и сквозь сон попивает молочко. Только тогда тебе пришлось годами расти, а теперь ты вырастешь за несколько дней и снова станешь взрослой барышней, к которой уже стучатся кавалеры...
- Феликс! - прикрикнула на него мать.
В другой раз Мадзю разбудил разговор в растворенных дверях.
- Ну, прилично ли это пробираться тайком в комнату к барышне? - смеясь, говорила мать.
- Ах, сударыня! Тысячу извинений, но, клянусь честью, я даже не взглянул... Нашел в саду чашку, налил воды, положил вот их, увидел, что дверь отворена, и хотел поставить чашку на пол. Но панна Магдалена могла бы принимать визиты, она прекрасно выглядит, - говорил какой-то мужчина.
- Исхудала.
- Мадонна, истинная Мадонна! - сложив руки, вздыхал мужчина.
- Вы, пан Людвик, волокита. Вот я Фемце скажу...
- Э, что там панна Евфемия! Не могу же я соперничать с почтовым чиновником.
В эту минуту Мадзя услышала приятный запах. Она приоткрыла глаза и на столике, неподалеку от постели, заметила глиняную чашку, полную фиалок. В дверях, ведущих в сад, она увидела господина с сильной проседью, пышными бакенбардами и моноклем в глазу, говорившего с ее матерью. Мадзе бросилось в глаза, что господин голенаст, носит куцую визитку и делает такие движения, точно у него болит поясница.
- Сестра просила узнать, не нужны ли вам... - начал господин.
- Нет, нет, благодарю вас... А впрочем, на той неделе, пожалуй, придется попросить... Вы не поверите, сколько хлопот с этими должниками! Все стараются оттянуть до последней минуты, - говорила мать, удаляясь с гостем в глубь сада.
"Что это значит?" - думала Мадзя, по концу разговора догадываясь, что с деньгами у родителей дела обстоят плохо. От страха пот выступил у нее на лбу: она вспомнила о денежных затруднениях пани Ляттер.
"Боже мой, неужели и у мамы не хватает денег?" - в ужасе подумала Мадзя. Однако она тут же вспомнила о бабушкиных трех тысячах и успокоилась.
- Мама, откуда эти фиалки? - громко спросила она, увидев, что мать вернулась из сада.
- А ты уже заметила цветочки? Это пан Круковский принес.
- Я не знаю его.
- Ты с ним познакомилась, когда вернулась из Варшавы. Впрочем, тогда ты, бедняжка, мало кого узнавала. Ах, сколько нам пришлось пережить! Слава богу, все миновалось, ты здорова. Ну, а пан Круковский вот уже несколько лет как переехал со своей сестрой к нам на жительство. Сестра его богатая вдова, у нее тысяч двести злотых, а он живет при ней и когда-нибудь все от нее унаследует. Они свели с нами дружбу, ей уже за шестьдесят, она страдает ревматизмом и лечится у отца, а сам Круковский влюблен в Фемцю и все со мною толкует о ней.
- Почему же он не женится?
- Не знаю, - ответила мать, пожимая плечами. - Человек он хороший, но то ли чудак, то ли просто непостоянен. Всё ему нравятся новые и новые барышни. Сестра хотела женить его, но он еще не встретил своей суженой, прибавила она в задумчивости.
Мадзя так быстро выздоравливала, что отец велел поднять шторы, разрешил дочери есть цыпленка и даже принимать гостей с короткими визитами.
- Ты их принимай, - говорил он Мадзе, - только сама не разговаривай.
Глава вторая
Старые и новые знакомства
Первый визит сделала заседательша со своей дочкой Евфемией. Девушки сердечно поздоровались, как старые подруги. Мадзя по этому случаю вспомнила, что, когда ее отвозили в пансион в Варшаву, заседательша велела ей называть Фемцю, которой было тогда девятнадцать лет, панной Евфемией.
- Видишь ли, моя ке-ерошечка, - с чувством протянула заседательша, - ты еще ребенок, а Фемце и замуж можно...
И Мадзя, приезжая к родителям на каникулы, несколько лет обращалась к Фемце как ко взрослой и называла ее панной Евфемией.
Но в прошлом году, когда Мадзя кончила пансион, заседательша сказала ей вдруг, поджимая, по своему обыкновению, губы:
- Моя де-ерогая Мадзя, почему ты называешь Фемцю панной? Говори ей пе-еросто: Фемця, вы ведь ровесницы.
При этом заседательша сделала красивый и неопределенный жест.
