Но наивные барышни ошибались, ибо не было того, что касалось бы этого малыша и оставалось бы в тайне, от его тренированных глаз.
Хотя Генрих и начал новую жизнь, и искренне полюбил подопечного как родного, он был выбран Арчибальдом не просто так.
Speculator следил, подмечал, контролировал каждый шаг, каждый вздох, каждый контакт ребенка с кем бы то ни было, днем и ночью. Но делал он это столь мастерски, что не то что заметить слежение, но и вообразить, что Шульц находится где-то рядом было просто невозможно.
Однако, стоило мальчику споткнутся или удариться, как он оказывался в крепких руках быстрее, чем кто-либо успевал сказать «ой».
И причины для этого были.
Потому что именно благодаря отменной реакции, которую развил speculator за десятилетия своей тайной деятельности, Дэрэка и считали «обычным» ребенком.
Так как нет ничего обычного в том, что ребенок, падая и обдирая колени или ударяясь и получая шишку на голове, не издает не звука. Дело не в том, что малыш не плакал, Дэрэк просто не реагировал, никак, совсем.
Не было дрожания губ, шмыганья носом, или обиды в глазах, вообще ничего. Так может упасть деревянная кукла или манекен.
Дэрэк не выражал эмоции, и та маленькая хитрость с объятиями для бывших кормилиц, была ничем иным как мастерством психологии и маскировки Шульца. Полезно чтобы все говорили: «Ой, как это мило», вместо «А вы уверенны что он живой?»
Несмотря на весь колоссальный опыт Генриха Шульца, даже ему потребовался почти год, чтобы привыкнуть к этому.
Поэтому, когда Дэрэк ушибался, Шульц прижимал его к себе и начинал подбадривать: «не плачь», «будь храбрым», «какой ты смелый, мой мальчик», и, вытирая несуществующие слезы, жестами и мимикой делал знаки окружающим, говорил: «Давайте не акцентировать внимание, чтобы ребенок успокоился». И отпускал спокойного как камень ребенка.
Но странности «обычного» Дэрэка на этом не заканчивались.
Бывают дети, которые как маленькое солнышко освещают собой комнату стоит им в нее войти. Они всегда веселы, говорливы и жизнерадостны.
Но не Дэрэк, он был их полная противоположность.
Когда этот ребенок входил в комнату, вместе с ним в нее как-будто входила черная дыра, в которой гибнет даже свет.
На мгновенье, не дольше, становилось холодней и как будто темней, тревожней на душе.
Коллективное подсознания людей, прежде чем рассудок затыкал им рот, пыталось вопить: «Опомнитесь! Почему вы не видите?! Бегите!!!».
И люди принимались встревоженно оглядываться, ища причину этого чувства.
Но в этот момент, где-то падала швабра, хлопала дверь и тому подобное и люди отвлекались от гнетущего чувства, все длилось от силы секунду.
И Генриху стоило не мало трудов снабдить все комнаты, где мог появится Дэрэк системой незаметных рычагов и веревок, благодаря которой двери и швабры всегда своевременно отвлекали внимание.
Работа Генриха Шульца была постоянна и тяжела.
А чего стоили те слезы и извивания души на кухне, когда Дэрэку было три года.
Генрих рыдал, и пил, сетовал и пил, хулил богов и пил. А добрые отзывчивые люди говорили, что может все еще обойдется и наладится.
Больной Дэрэк излечится от экзотического недуга, перешедшего ему от матери, из-за которого ему нельзя ни при каких условиях выходить на улицу. Ведь только защитные чары добрых и мудрых магов оберегают дитя.
Генрих умел пить, причем он пил так умело, что посредством резиновой трубки, вшитой в шов его пиджака, все выпитое попадало точно в недра большой фляжки, крепившейся под подкладкой.
Так, он на долго избавился от вопросов о бледности подопечного и назойливых предложений: «Надо ему на свежий воздух, чтоб разрумянился».
«Нет, будьте вы не ладны! – думал Шульц, – Не разрумянится он, если я правильно понял Госпожу и Господина, этот паренек не разрумянится, хоть его на плите поджаривай.»
Дэрэк не был бледным, или недостаточно розовощеким, но был цвета подходящего мраморному бюсту.
И эксперименты Генриха с гримом ребенка не принесли плодов. Кожа Дэрэка стремилась оставаться такой. Другого объяснения Шульц не придумал.
Какие румяна он только не пробовал, а один раз в отчаяньи натер щеки Дэрэка свеклой, но цвета блекли и таяли на глазах, и вскоре кожа снова была мраморной.
«Однако кровь от очередной ссадины парня осталась красной», – отметил speculator.
Но с ранами была другая беда, терзавшая Генриха, а ведь за такую беду любая любящая мать отгрызла бы и свою руку, и руку Шульца.
Раны, любые порезы, ушибы, синяки, шишки, растяжения и прочая палитра детства, проходили если не за часы, то за сутки обязательно.
И это все было бы чудесно и просто замечательно, если бы не приходилось это скрывать.
«Одно хорошо, у нас с тобой не заводятся тараканы», как-то сказал он воспитаннику.
И это было мягко сказано, тараканы и клопы, мухи и комары, мыши и крабы не просто избегали «обычного» ребенка. А один раз, когда Шульц по поручению кухарки вместе с Дэрэком спустился в погреба цитадели, то собственными глазами видел, как мышка при виде Дэрэка покончила с собой бросившись в мышеловку. «Для них лучше смерть, чем его компания», – в ужасе подумал Генрих.
