– Что тебе (в Англии все на «ты») надо? – вопрос прозвучал грубо, но в точку. На английском, безусловно, это прозвучало мягче.
– Я жду, когда ты освободишься, – ее губы нервно задергались.
– Почему ты не можешь сказать, что тебе надо? Что это за молчание вечное такое? Ты уже две минуты молча стоишь позади меня. Что ты все втихаря за спиной делаешь? То машинку стиральную отключишь, когда я стираю, то туалет проверишь, то отопление выключишь. Ты же мать, а он твой сын. Почему ты относишься к нему, как к чужому? – надавила я на материнские чувства. И надавила зря. Ее руки гневно бросили тарелку на стол, а нервные губы в истерике прокричали:
– Я так больше не могу! Мне не нужен это стресс, – кричала она, махая руками. Затем, хлопнув входной дверью, ушла успокаиваться.
Алекс, хрипло кашляя, вышел из ванной. Он попробовал с ней заговорить, но пара фраз и жалобные возгласы жертвы: «Не кричите на меня!» – не дали ему возможности высказаться.
В дом повалили на посиделки сочувствующие соседки. Дабы оберечь свекровь Лизу от домашних скандалов, разговоры шли при закрытых дверях. Ближе к вечеру Лиза ушла, оставив машину, и не вернулась. Ночь прошла в скверных мыслях. Мы беспокоились за нее.
«Она могла уехать на поезде к своей подруге Бренде, на север… Она могла поехать к любым родственникам …» – предполагали мы самые спокойные варианты. Алекс захлебывался в нездоровом кашле.
Лампочку, которая в прихожей на ночь обычно отключалась, Алекс оставил включенной, в надежде, что мама Лиза вернется поздно вечером.
Второй день после того, как она ушла, подходил к концу. Не выдержав нарастающего волнения и усиливавшегося кашля, Алекс сбросил сообщение своей сестре. Наташа ответила не сразу. Через полчаса она скромно написала, что мама у нее. Алекс полной грудью, ребрами ощутил невидимость своего существования в этой семье и грозно выдохнул гнев, а с ним и волнение.
– Мне даже никто не сообщил, что она у сестры! Наташа не посчитала нужным это сказать! Все эти ее улыбки и понимание, что мама – хороший манипулятор, это уже ее, Наташины, манипуляции. Я никому не нужен, – на глазах у него выступили слезы, легкие тяжело захрипели.
Через неделю после истерики с мюсли мы получили письмо с просьбой освободить жилплощадь в трехнедельный срок.
По всем законам Англии она имела полное право выставить нас за дверь. У нас была неделя на поиски крыши над головой, еще две недели на подписание аренды и ровно пара дней, чтобы занять деньги.
– Не унижайся, – произнесла я вслух в ее (свекрови Лизы) присутствии. – Мы много всего пережили и это переживем. Найдем и деньги, и где кровать поставить, тоже найдем. Она не понимает, что такое мать. Наверно, генетическое что-то ее трахнуло. Полностью отказал эмпатический центр, – успокаивала я Алекса с открывшейся пневмонией. Он пытался вызвать у своей матери материнские чувства, говорил о своем детстве: об избиениях его отцом, о ее бездушном молчании, дьявольской агрессии и унижениях. Пытался достучаться до нее через закрытые двери и понять, почему он, почему так не обращались с его сестрой, но свекровь Лиза требовала подчинения, подлизывания и признания нашей вины.
Три недели закончились бессонными ночами и нервным хлопаньем дверьми.
В день отъезда свекровь Лиза увидела уезжавшую мебель и, не веря своим глазам, спросила: «А куда вы едете?» Она, по-своему старому обычаю, все еще думала, что победа будет за ней, а подчинение за нами.
Ее игры потерпели поражение. В доме у нее остались мои спицы, кактусы Алекса и записка:
«Ты никогда не была мне матерью. И мне жаль, что ты так и не узнала это чувство – любить, а я не узнал чувство, когда тебя любит мать. Ни одна мать не выставит своего больного ребенка на улицу, если она мать. Я не хочу тебя больше видеть, никогда».
Дверь захлопнулась.
Хочется в дождливую погоду уткнуться в стенку дивана и нахрюкаться. Не, не вином и жирными улитками, как у Бел, а смачным тортом. Во время безденежья главное – не набрать вес! Потому что худеют с деньгами, а вот без денег попы растут.
– Как вы здорово пишете, – оставила комментарий Оганова55 и ушла.
– Что у вас случилось? – спрашивает Ноникэри.
– Я бы назвала это – жизнь случилась.
– Что же вы не подстраховались? У разбитого корыта невесело, – продолжает спрашивать Ноникэри.
– Если бы знать, где упасть, солому бы подстелили. Невесело, но развлекаюсь, как могу.
– Удачи вам. Даст Бог, все наладится! – желает мне Ноникэри.
– Должно все наладиться, – отвечаю я и не верю.
