Арни жалко. Я посмотрел на него. Сидит на бетонном краю, сгорбившись. Он всегда немного горбился, объяснял, что так дышать легче, когда приступ.
Все случилось как-то одномоментно.
Тот товарняк, что стоял рядом с нами, тронулся. Совсем-совсем медленно платформа с щебнем поплыла мимо. Я увидел бледную тонкую руку Арни, хватающую тот самый булыжник, и почти тотчас же охранник стал сползать вниз. Я спрыгнул, почти машинально схватил вещмешок, который стражник положил рядом с собой. Вслед за Арни метнулся к уплывающему поезду. Вскарабкаться оказалось минутным делом. По сцепке мы перебрались на следующую платформу – как раз ту самую, с щебнем. Начали яростно закапываться. Я подумал мельком, что шансы у нас есть – охранник без сознания, рядом никого не было, пока он опомнится, пока поднимет всех на ноги... Бедняга, ох и влетит же ему!
Щебень, конечно, не песок. Но закопаться в него вполне можно. С перепугу мы сделали это со скоростью дождевого червя, уходящего в землю. Лицо я оставил свободным, вероятно, Арни – тоже. Лучше бы конечно, найти какую-нибудь трубочку, чтобы выставить и дышать через нее. Но такой возможности у нас не было. Да и не думаю, что нас может быть видно, только если специально влезть и смотреть. Поезд уже разогнался.
Они не додумаются проверить все вагоны, подумал я. Конечно, раз мы убежали на вокзале, теперь все поезда будут осматривать. Но не до такой же степени. Ведь никто не видел, как мы вскарабкались именно на этот поезд. Будем, по крайней мере, на это надеяться.
Первую станцию прошли благополучно. Я подсыпал себе щебня на лицо, лежал, не шевелясь, надеясь, что Арни тоже сумел замаскироваться. Интересно еще, в какую сторону мы едем...
Я не надеялся, что в сторону Баллареги. Где-нибудь пересядем, определимся. Сейчас главное – затаиться, пока нас поблизости ищут.
Следующий перегон был длинным. Мы осмелели, вылезли из щебня. Мимо тянулись сплошные леса, изредка перемежающиеся кругами убранных желтоватых полей. Я распаковал украденный мешок. Надо же, совесть совершенно не мучает. Я подумал, что превращаюсь в преступника – украсть для меня уже ничего не стоит... убивать скоро тоже начну. Морально я уже готов убить кого-нибудь. Сил только мало. Да, стоит начать – и скоро окончательно опустишься.
Но мешок я прихватил не зря. В нем обнаружился НЗ – сухари, две банки консервов, плитка шоколада. И даже пачка с оставшимися четырьмя сигаретками – сенсар! Кроме этого, в мешке обнаружилась какая-то ведомость и талоны. Абсолютно бесполезные, ведь талоны действительны только в своем округе, да и номер нужно предъявлять.
– Ты гений, Ланди, – сказал Арни, – надо же было догадаться спереть этот мешок! Теперь мы живем.
Он все еще дышал нормально. Сидел, опираясь рукой на кучу щебня, совершенно черный от каменной пыли, а волосы серые. Зубы и белки глаз сверкали на его лице, как у шахтера, поднявшегося из угольного забоя. Впрочем, я, наверное, выглядел не лучше.
– Здорово, что ты треснул его, – сказал я. На самом деле, пока мы сидели там, на опоре, у меня, оказывается, сложился вполне четкий план действий, и схватить мешок – было одним из элементов этого плана. Если бы я не боялся за Арни...
– Я и сам хотел... но не знал, как ты. Может, тебе опять плохо будет, – признался я. Арни дернул плечом.
– Ну да. Тебя же не били вчера. Я как вспоминаю... знаешь, лучше уж задыхаться или от голода сдохнуть, но на свободе.
Я кивнул понимающе. Оказывается, Арни рассуждал совсем иначе. Ну да, мне ведь не довелось пережить того, что ему вчера. Для меня тюрьма была только отдыхом...
Странно мы устроены, думал я, лежа на куче щебня и созерцая проносящиеся мимо полуоблетевшие рощи. Ведь еще совсем недавно мы думали, что человеком движет, как правило, нечто высокое, идея какая-нибудь. Особенно, в трудных условиях, на войне, скажем. И ведь мы были не хуже других, никто не назвал бы нас шкурниками. И вот теперь... позавчера нас еще гнала вперед мысль о Таро – вроде, мы обязаны ему, вроде, мы должны дойти, чтобы он не зря погиб. А сегодня... мысль о Таро так слаба... ну больно, конечно, невыносимо больно, когда подумаешь о нем. И пустота эта ощущается, и сиротливость. Ну что мы вдвоем? Но пропало это ощущение – чтобы Таро погиб не зря. Пропало, и все наши действия – следствия каких-то самых простых чувств. Мне бежать не хочется, потому что хочется быть сытым и защищенным, и чтобы Арни не мучился. Но, как только я получил сенсар, так сразу жажда деятельности возникла. Арни бежал тоже вовсе не из любви к свободе – потому что живо воспоминание о боли и страх новой. Так что же, вот это все, что нами на самом деле движет, такие простые вещи – голод, холод, боль, страх... Но ведь Арни не выдал меня, несмотря на страх и боль. Значит, есть еще что-то настолько же важное, настолько же связанное с самой нашей природой. Любовь. Бог есть любовь, вспомнил я Таро. Он погиб, чтобы мы, его друзья, могли жить. Арни терпел боль ради меня. Чем я смогу ответить моим ребятам? Моим братьям?
