— Ах, какие дивные параши! — воскликнул Вячик. — Задрапировать их, что ли! Под королевский трон! Под кресло Генсека ООН!
И Стасик, вскинув камеру, принялся снимать постмодернистскую сцену с тремя унитазами…
После длительных поисков Анжела и мальчики остановили свой выбор на районном центре Кадыргач — была такая дыра в окрестностях Ташкента. Для съемок фильма на лето сняли большой, типично сельский дом с двориком, принадлежащий, кажется, бухгалтеру колхоза, и — для постоя всей съемочной группы — верхний этаж двухэтажной районной гостиницы «Кадыргач».
Стояла жара — еще не пыльный августовский зной, но душный жар середины мая. Не знаю, какую культуру, кроме хлопка, выращивал колхоз «Кадыргач», но в местной гостинице и закрытой столовой обкома, куда нас однажды по ошибке пустили пообедать (потом опомнились и больше уже не пускали. Смутно помню очень мясные голубцы по двенадцать копеек порция, жирный плов и компот из персиков), — во всем этом благословенном пригороде произрастали, реяли, парили, зависали в плывущем облаке зноя и, кажется, охранялись обществом защиты животных зудящие сонмища мух.
Гостиница производила странное впечатление. Первый этаж — просторный, с парадным подъездом, с мраморными панелями и полом, даже с двумя круглыми колоннами в холле — выглядел вполне настоящим зданием. Второй же этаж казался мне декорацией, спешно возведенной к приезду съемочной группы. Это были узкие номера по обеим сторонам безоконного и оттого вечно темного коридора, разделенные между собой тонкими перегородками.
Впрочем, в номере оказался унитаз — удобство, о котором я и мечтать не смела. Унитаз был расколот сверху донизу — то ли молния в него шарахнула, то ли ядрами из него палили, — но трещину заделали цементом, и старый ветеран продолжал стойко нести свою невеселую службу.
Анжела сняла люкс в противоположном конце коридора — две смежные комнатки с такой же командировочной мебелью. В гостиной, правда, стояли несколько кресел образца куцего дизайна шестидесятых годов.
Вокруг Анжелы крутились пять-шесть девочек от восемнадцати до шестидесяти лет — костюмерши, гример, ассистентки. Возник ниоткуда второй режиссер фильма Толя Абазов — неглупый, приятный и фантастически равнодушный ко всему происходящему человек, он единственный из всей группы не имел претензий к моему сценарию, поскольку не читал его.
(Кажется, он так и не прочел его никогда. За что я до сих пор испытываю к нему теплое чувство.)
Первые дни в люксе шли репетиции; сидя в кресле и разложив на коленях листки сценария, Анжела лениво отщипывала по сизой виноградине от тяжелой кисти. Репетировали небольшой эпизод из середины фильма.
Если до того рухнули все мои представления о работе режиссера над сценарием, то сейчас полетело к черту все, что я знала и читала когда-либо о работе режиссера с актерами.
С утра Толя Абазов привозил из Ташкента в «рафике» двух студентов Театрального института, занятых в эпизоде. Один репетировал роль уголовника, другой — роль лейтенанта милиции.
Оба мальчика выглядели если не близнецами, то уж, во всяком случае, родными братьями. Текста сценария оба, естественно, не знали, и, как выяснилось, к актерам никто и не предъявлял подобных вздорных требований. А я, как на грех, почему-то нервничала, когда вместо текста актер нес откровенную чушь. Эта моя реакция неприятно меня поразила. Я была уверена, что мое авторское самолюбие благополучно издохло, но выяснилось, что оно лишь уснуло летаргическим сном, а сейчас зашевелилось и замычало.
— Не психуй, — раздраженно отмахивалась Анжела. — Мы же потом наймем укладчицу!
Слово «укладчица» вызывало в моем воображении грузных женщин в телогрейках, с лопатами, выстроившихся вдоль полотна железной дороги, а также шпалы, рельсы, тяжело несущиеся куда-то к Семипалатинску поезда…
— Толя, что значит — «наймем укладчицу»? — тревожным полушепотом спросила я у Абазова.
Тот посмотрел на меня безмятежным взглядом и мягко проговорил:
— Приедет блядь с «Мосфильма». Заломит цену. Ей дадут. Она всем даст. Потом будет сидеть, задрав ноги на кресло, и сочинять новый текст в соответствии с артикуляцией этих ферганских гусаров.
— Как?! — потрясенно воскликнула я. — А… а сценарий! А… все эти инстанции?! «Образ героя не отвечает»?!
Он нагнулся к блюду с фруктами и, оторвав синюю гроздку, протянул мне:
— Хотите виноград?..
Буквально репетиции проходили так.
— Ты входишь оттуда, — приказывала Анжела одному из мальчиков, репетирующему роль подследственного. — А ты стоишь там, — указывала она пальцем мальчику, репетирующему роль следователя.
— Да нет, Анжела, нет!! — взвивался оператор Стасик, который с самого своего приезда ревностно выполнял обязанности Старшего Собрата по творчеству. — Куда это годится, ты разрушаешь всю пространственную концепцию. Это он, наоборот, должен стоять там, а тот — выходить оттуда! Это ж принципиально разные вещи!
Потоптавшись у дверей, мальчик-«подследственный» делал нерешительный шаг в сторону окна, где стоял его товарищ — «следователь», и говорил неестественно бодрым голосом:
— Здорово, начальник! Вызывал?
