— Там нет этого идиотского текста! — вопила я из своего угла. — Почему вы не учите роль?!
— Отстань, приедет укладчица, всех уложит, — огрызалась Анжела. — Не мешай репетировать. Сейчас главное — как они двигаются в мизансцене. А ты не стой как козел! — обращалась она к мальчику. — Ты нахальней так: «Здорово, начальник! Вызывал?»
— Учите роль, черт возьми! — нервно вскрикивала я.
— Нет-нет, Анжела, я принципиально против этой мизансцены! — Стасик вскакивал с кресла — атласно выбритый, в белом кепи и белой майке с картинкой на груди: задранные женские ножки и надпись по-английски «Я устала от мужчин». — Он должен стоять вот здесь, повернувшись спиной к вошедшему, а когда тот входит и говорит: «Здорово, начальник, вызывал?» — повора-ачивается…
— И камера наезжает, — подхватывала Анжела, — и глаза крупным планом! Ну, пошел, — предлагала она несчастному студенту, — оттуда, от дверей!
— Здорово, начальник! Вызывал? — вымученно повторял мальчик, косясь на Анжелу.
— Да не так, не так, более вкрадчиво: «Здорово, начальник, вызывал?»
— Здорово, нача-альник…
— Нет. — Анжела откидывалась в кресле, сидела несколько мгновений, прикрыв глаза, потом говорила мне устало: — Покажи ему, как надо.
Я шла к двери, открывала и закрывала ее, делая вид, что вошла, скраивала на лице ленивое и хитрое выражение, одергивала воображаемую рубаху, рассматривала воображаемые сандалии на грязных ногах и — столько интеллектуальной энергии уходило у меня на эти приготовления, что когда я наконец открывала рот, то говорила приветливо и лукаво, как актер Щукин в роли Ленина:
— Здорово, начальник! Вызывал?..
После того как на главную роль в фильме был утвержден Маратик, я перестала интересоваться актерами, приглашенными на роли остальных героев.
Толя Абазов съездил в Москву и привез двух актеров, кажется, Театра Советской Армии. Один должен был играть Русского Друга, впоследствии убитого уголовной шпаной (трагическая линия сценария), второй, маленький верткий армянин с печальными глазами, играл узбекского дедушку главного героя (комическая линия сценария). Ребята были бодры, по столичному ироничны и всегда поддаты. Они приехали подзаработать и поесть фруктов и шашлыков.
На роль бабушки главного героя (лирическая линия сценария) привезли из Алма-Аты народную артистку республики Меджибу Кетманбаеву — плаксивую и вздорную старуху со страшным окаменелым лицом скифской бабы. Она затребовала высшую ставку — 57 рублей за съемочный день, люкс в гостинице и что-то еще невообразимое — кажется, горячий бешбармак каждый день.
Директор фильма Рауф приезжал увещевать бабку.
— Кабанчик, — говорил он ей плачущим голосом, — ты ж нас режешь по кусочкам! Где я тебе бешбармак возьму, мы ж и так тебе народную ставку дали. Кушай народную ставку, кабанчик!
(В конце концов она повздорила с Анжелой и уехала, недоснявшись в последних трех эпизодах. Я, к тому времени совсем обалдевшая, вяло поинтересовалась, что станет с недоснятыми эпизодами.
— Да ну их на фиг, — отозвалась на это повеселевшая после отъезда склочной бабки Анжела. — Приедет укладчица, она всех уложит…)
В один из этих дней Анжела с гордостью сообщила, что музыку к фильму согласился писать не кто иной, как сам Ласло Томаш, известный композитор театра и кино.
Дальше следовала насторожившая меня ахинея: будто бы Ласло Томаш, прочитав наш сценарий, пришел в такой восторг, что, не дождавшись утра, позвонил Анжеле ночью.
— Не веришь? — спросила Анжела, взглянув на мое лицо. — Спроси сама. Он приезжает сегодня и в три часа будет на «Узбекфильме».
Мы околачивались на студии — подбирали костюмы, смотрели эскизы Вячика к фильму. Основной его художественной идеей была идея драпировки всех объектов. Всех.
— Драпировать! — убеждал он Анжелу. Это было единственное трудное слово, которым он владел в любом состоянии. — Драпировка — как мировоззрение героя. Он — в коконе. Весь мир — в коконе. Складки, складки, складки… Гигантские складки неба… гигантские складки гор…
— Слушай, где небо, где горы? — слабо отбивалась Анжела. — Главный герой — следователь милиции. Маратик не захочет драпироваться.
Между тем было, было что-то в этой идее, которой посвятил свою жизнь Вячик. В первые дни Анжела, обычно подпадавшая под очарование творческих идей свежего человека, дала ему волю. И наш художник всего за несколько часов до неузнаваемости задрапировал дом главного бухгалтера: развесил по стенам, по люстрам, по стульям какие-то дымчатые прозрачные ткани. Все эти воздушные шарфы и шлейфы колыхались и нежно клубились в струях сквозняков. А поскольку левое крыло дома осталось обитаемым и по двору время от времени сновали какие-то юркие молчаливые женщины — дочери, невестки, жены бухгалтера, — то все это сильно смахивало на декорации гарема.
Правда, в первый день съемок, примчавшись на гремящем мотоцикле, Маратик навел порядок на съемочной площадке. Он посрывал все драпировки мускулистой рукой каратиста, покрикивая:
— Оно по голове меня ползает! Я что — пидорас, что ли, в платочках ходить?
И директор фильма Рауф успокаивал полуобморочного Вячика:
