Мы внесли деньги в жилищный кооператив, и на очередном безрадостном желтоглинном пустыре, в котором мама все же сумела отыскать некую привлекательность — кажется, прачечную неподалеку, — экскаваторы стали рыть котлован, такой же страшный, пустынный, желтоглинный…
Я уже ничего не писала, кроме сценария, переставляя местами диалоги, меняя пол героев, вводя в действие новых ублюдочных персонажей; когда казалось, что все это пройдено, очередная инстанция распадалась, как сувенирная матрешка, и передо мной являлась следующая инстанция, у которой к сценарию были свои претензии.
Я впала в состояние душевного окоченения. У меня работали только руки, совершая определенные действия: резать, клеить, стучать на машинке. Мама не могла нарадоваться на эту кипучую деятельность и каждый день приходила вымыть посуду, потому что я забросила дом.
Анжела вызванивала меня с утра, требуя немедленно — возьми такси! — явиться, помочь, посоветовать…
Целыми днями я хвостом болталась за ней по коридорам и пыльным павильонам «Узбекфильма». Изображались муки поиска актера на главную роль — Анжела рылась в картотеке, веером раскладывала на столе фотографии скуластых раскосых мальчиков, студентов Театрального института.
Все уже знали, кто будет играть главную роль, но меня все еще согревала идиотская надежда: найдем, найдем, ну должен он где-то быть — пусть скуластый и раскосый, но обаятельный, мягкий талантливый мальчик с растерянной улыбкой.
— Малик Азизов… — читала Анжела на обороте очередной фотографии. — Как тебе этот, в фуражке?
Я пожимала плечами.
— Симпатичный, нет?
— Просто симпатяга! — встревала Фаня Моисеевна.
Анжела смешивала карточки на столе, выкладывала их крестом, выхватывая одну, другую…
— Вот этот… Турсун Маликов… как тебе?
Я тяжело молчала. Все эти претенденты на главную роль в фильме были похожи на моих пастухов из Института культуры.
— Что-то в нем есть… — задумчиво тянула Анжела, то отодвигая фото подальше от глаз, то приближая.
— Есть, определенно есть! — энергично кивала Фаня Моисеевна, закуривая тонкую сигарету. — Этакая чертовщинка!
— Боюсь, никто, кроме Маратика, не даст образ… — вздыхала Анжела.
— Только Маратик! — отзывалась Фаня Моисеевна.
— Да, но как его уговорить! — восклицала Анжела в отчаянии.
Она любила своего ребенка любовью, испепеляющей всякие разумные чувства, исключающей нормальные родственные отношения. Из их жизни, казалось, выпал важнейший эмоциональный спектр — отношения на равных. Мать либо заискивала перед сыном, либо наскакивала на него кошкой со вздыбленной шерстью, и тогда они оскорбляли друг друга безудержно, исступленно.
Разумеется, он был смыслом ее существования.
Разумеется, все линии ее жизни сходились в этой истеричной любви.
Разумеется, моя незадачливая повесть была выбрана ею именно потому, что пришло время воплотить ее божка на экране.
Из Москвы Анжела выписала для будущего фильма оператора и художника.
Хлыщеватые, оба какие-то подростковатые, друг к другу они обращались: Стасик и Вячик — и нежнейшим образом дружили семьями лет уже двадцать.
У одного были жена и сын, у другого — жена и дочь, и оба о женах друг друга как-то перекрестно упоминали ласкательно: «Танюша», «Оленька»…
Они постоянно менялись заграничными панамками, курточками и маечками. Я не удивилась бы, если б узнала, что эти ребята живут в одном номере и спят валетом, — это вполне бы вписывалось в их сдвоенный образ. Да если б и не валетом, — тоже не удивилась бы.
Анжела очень гордилась тем, что ей удалось залучить в Ташкент профессионалов такого класса. Я, правда, ни о том, ни о другом ничего не слышала, но Анжела на это справедливо, в общем, заметила, что я ни о ком не слышала, об Алле Пугачевой, вероятно, тоже.
— Что, скажешь, ты не видела классную ленту «Беларусьфильма» «Связной умирает стоя»?! — брезгливо спросила Анжела.
Мне пришлось сознаться, что не видела.
— Ты что — того? — с интересом спросила она. — А «Не подкачай, Зульфира!» — студии «Туркменфильм», в главной роли Меджиба Кетманбаева?.. А чего ты вообще в своей жизни видела? — после уничижительной паузы спросила она.
— Так, по мелочам, — сказала я, — Феллини-Меллини… Чаплин-Маплин… Бергман-Шмергман…
— Снобиха! — отрезала она. (Когда она отвлеклась, я вытянула из сумки записную книжку и вороватым движением вписала это дивное слово).
