И, заваливаясь домой подшофе, Марсель наконец понял, почему свербит этот нудный червячок в проспиртованном сознании. Ваграм же не знает, какая катастрофа произошла между ним и Эмили. И поведать об этом…ни тогда, ни сейчас…желания не было. И от этого чертовски непривычно душит четкое и разъедающее чувство…вины. Может, предательства… Она же маленькая, совсем малюсенькая… Глазища эти огроменные… И как такое, вообще, рассказать лучшему другу?!
Спутанные мысли мешали заснуть, хотя в крови гуляй нехилый градус алкоголя. Столько вопросов к самому себе… И лишь под утро удалось забыться крепким сном. Поэтому, когда ближе к обеду его разбудил настойчивый звонок, Марсель, мягко говоря, был крайне недоволен, ощущая себя разбитым и ни капли не отдохнувшим. В этом и крылся его ступор, полнейшая дезориентация и отсутствие присутствия, когда Ваграм чем-то делился, низвергая проклятия. Видимо, речь шла о важном, и надо было всё же включаться.
— Кого убить?.. Прости, потерял нить…
— Ты, что, не слушал? — зловеще.
— Я забыл проснуться.
— Ох*еть, я три минуты распинался!
Мужчина громко зевнул и кое-как встал, шаркая в направлении кухни.
Друг испустил затяжной театральный вздох, но продолжил чуть спокойнее:
— Я всё же проверил… Кажется, ты был прав. Эмили время от времени перечисляет более-менее круглые суммы одному и тому же парню на счет. Это длится полтора месяца.
Рука, тянувшаяся к бутылке воды, застыла в воздухе. Сложно такое переварить с бодуна.
— Альфонс?
— Она далеко не дура. И влюбленной тоже не выглядит.
— Тогда…хм…что? — ему показалось, или в голосе было явное облегчение? Уж такого он от себя не ожидал. — Может, репетитор? Не знаю…
— Который учится на медика?..
И тут до Марселя доходит. Он шумно вдыхает, пока на том конце друг снова демонстрирует великолепное познание матерной составляющей русского языка.
— Сука! Убил бы! А толку? Даже не знаю, что теперь делать.
— Карту забрать, — безапелляционно проговаривает севшим голосом. — Окружить тотальным контролем. Других вариантов нет. Пока не произошло непоправимое…
А ведь он был уверен, что это непоправимое уже произошло…
«Острее жалит боль,
когда её причиняет кто-нибудь близкий». Бабрий
До боли любимые глаза напротив смотрели необычайно зло, а черты приобрели такую невозмутимую строгость, что она граничила с равнодушием. И это было для Эмили непривычно.
— Почему вдруг? — голос со стороны казался чужим, хотя шевелились её губы.
— Вдруг? Я больше трех лет ждал, что ты повзрослеешь и возьмешь себя в руки. Жить отдельно — ты самостоятельная, верно? Ну, значит, и до работы своими родными ручками тоже вполне доросла.
Девушка горько усмехнулась. Наказывает. Пытается вывести на эмоции… Вскрыть еще сильнее ни на секунду не перестающие кровоточить раны. Нет, папуля. Не получится.
— Как скажешь.
— Так ты мне объяснишь, на что тратила эти суммы?
— Не объясню, — сухо, не отрывая упрямого взгляда.
— Ты не была такой хамкой, Эмили.
— Времена диктуют правила. Всё меняется.
— Дочка, ну что с тобой такое? — протягивает отчаянно, потерянно осматривая её лицо. — Скажи мне, тебя обидели? Что именно произошло?
— Меня предали.
Левон Смбатович сокрушенно вздыхает. Эмили знает, что в голове он сейчас прокрутит тысячи сценариев.
Ком застревает в горле. Как она ненавидит это удушливое состояние. Свою тщедушность и слабость, этот страх узнать правду, услышать что-то, что сделает еще хуже…
«Ты меня предал, ты…», — вертится на языке, который изменяет ей, внезапно отнявшись.
— С тобой тяжело, — признается проникновенно, прикладывая ладонь ко лбу и напряженно потирая его. — Я же помочь хочу. Вывести тебя из этого состояния.
— Тогда не блокируй мой счёт, — прёт нагло, зная, что уже проиграла.
— Я повторяю: ты можешь выйти на работу в PR-отдел по своей специальности. Хоть завтра. И тогда сама будешь зарабатывать и даже гордиться собой.
Эмили рассмеялась.
— Боже, серьезно? Думаешь, меня можно взять на слабо? Разбудить совесть и стыд, типа, я до сих пор сижу на шее родителей?
Мужчина потрясенно замолк. Никогда в жизни он не повышал голоса на своих детей, не говорил им ни единого плохого слова. И сейчас услышать тихое твердое и достаточно злое шипение, сходное с рычанием, было неожиданно:
— Эмили, я сказал всё, что хотел. Квартира Ваграма в твоем распоряжении. Но расходы отныне — исключительно не моя забота. Ты можешь вернуться и домой. Такой вариант я тоже принимаю. Денег никто давать больше не будет. Я уже запретил твоей матери и сестрам помогать тебе.
— Я и не собиралась просить.
— А теперь уходи. Разговор окончен.
Она была рада, очень рада исполнить последнее. Потому что перед глазами уже темнело от накативших эмоций, горло продолжало нещадно сжиматься, а в голове стоял гул из-за беснующегося рёва пульса.
«Только не перед ним, только не перед ним, Боже».
