– Моя статья наделала много шума в Лондоне. Никто не мог поверить в то, что это правда. Однако власти предприняли кое-какие меры и арестовали Элизу Браун, которая продала мне девочку. При аресте она устроила целый спектакль, заявив, что неправильно поняла мои намерения. Она сказала, будто бы думала, что я обучу девочку какому-нибудь ремеслу и найду для нее работу, а я обманул ее и похитил у нее ребенка. Меня тут же арестовали и посадили в тюрьму, а тех людей, кого я нанял в качестве свидетелей с моей стороны, обвинили в пособничестве и соучастии. Они испугались и сознались в том, что ничего не знают об этой сделке. Не знаю, что бы случилось со мной, если бы не появился еще один человек, который рассказал о том, что Элиза Браун уже продала нескольких девочек и все они были приблизительно одного возраста. Потом появился еще один свидетель, который рассказал о том, что уже давно знает эту женщину и никогда не видел ее ни с младенцем, ни с маленьким ребенком. Оказалось, что все ее дети были подростками. Потом ее подвергли медицинскому осмотру, и выяснилось, что она вообще никогда не рожала детей. Она просто обманом завлекала чужих детей и продавала их. Ее арестовали, а меня через некоторое время отпустили. В ее доме нашли тело девочки со следами жестоких побоев. После этого ее приговорили к смертной казни через повешенье.
– Но какое имеет значение, ее это дети или чужие? – удивилась я. – Даже если бы они были ее плотью и кровью, разве мать имеет право продавать собственных детей?
Он печально посмотрел на меня.
– По закону родители имеют право продавать своих детей за любые деньги, с какой угодно целью, если ребенок достиг совершеннолетия, – объяснил он.
Его рассказ был таким невероятным и содержал такие ужасные подробности, что я не знала, что и сказать, и просто растерянно молчала. Я не могла поверить, что в этом величественном городе, столице нашего государства, творятся такие ужасы. А собственно говоря, почему бы и нет? До того как не ввели реформы, на заводах и фабриках дети занимались тяжелым физическим трудом и часто умирали от этого. Мне очень хотелось поверить в то, что Финч преследовал исключительно благородные цели, но существовало еще одно обстоятельство.
– Ты приучил ее к опиуму. Она рассказала об этом в своем письме.
– Я уже говорил тебе, что все, о чем она написала, – правда. Когда ее осмотрел врач, то он обнаружил у нее признаки наркотической зависимости – она была то вялой и апатичной, то чрезмерно возбужденной. Она разговаривала во сне и даже разгуливала по дому. У нее были сильные головные боли и частые обмороки. Он прописал ей такое же успокоительное, только в маленьких дозах, для того чтобы со временем она привыкла обходиться без этих лекарств.
– Бедный ребенок, – сказала я. – У нее проявились теже симптомы, когда она приехала в Фашиа Лодж. Интересно, какие еще несчастья выпали на ее долю.
Он молча смотрел в окно. Мне стало жаль его. Даже будучи еще совсем юным, он остро чувствовал все беды и несчастья этого мира. Теперь я понимала причину его напускной холодности. Отказавшись от всех земных благ, он презирал тех, кто проявлял к ним чрезмерную любовь. Я тихо подошла к окну и стала рядом с ним. Взглянув в окно, я увидела то, на что он так внимательно смотрел, – природа по-детски радовалась приходу весны, ничего не зная о том, какими порочными и извращенными могут быть люди. Я осторожно обняла его. Он быстро повернулся ко мне, но вовсе не для того, чтобы ответить мне тем же (как мне в первый момент показалось). Финч взял меня обеими руками и с силой оттолкнул от себя.
– Как ты можешь? – прошептал он.
Я пришла в жуткое смятение.
– Потому что мои чувства к тебе все еще живы. Ты же помнишь, как мы любили друг друга.
– Ты опять собралась играть мною?
– Я никогда не играла тобой.
– Я рисковал всем ради своей любви к тебе. Я семь лет терпел армейскую жизнь. Я бы с радостью перенес любые страдания, если бы знал, что в конце концов мы снова будем вместе. И тут моя мать сообщила мне, что через несколько месяцев после нашего расставания ты вышла замуж на бакалейщика.
– Это было сделано против моей воли, – убеждала я его. – Я никак не могла помешать этому.
Помешать? – презрительно произнес он. – Меня всегда удивляло, почему женщин называют слабым полом, если слабость чужда их природе.
– Как ты можешь быть таким жестоким по отношению ко мне?
– Это меня ты называешь жестоким? Ты, которая первой проявила жестокость.
Я хотела было возразить против этого незаслуженного обвинения, но, посмотрев на него, передумала. Я вдруг вспомнила свой приезд в Хеппен Хис. С какой холодной иронией он указал мне на мое место, дав понять, что между мной и их семьей лежит огромная пропасть.
Наверное, с тех пор он совсем не изменился. Эту резкость и высокомерие он впитал с молоком матери. Просто юность и романтическая влюбленность несколько затушевали эти качества, и я вообразила, что в его чувствах ко мне проявилась его истинная сущность. Я отошла в другой конец комнаты.
