Эмма Дженкинс полностью

– А вот тогда, воробушек, будешь мне со своим старшим следователем передачи носить, – и увидев ужас в моих глазах, пояснил: – Или в казарму, или в тюремную камеру, одно из двух. Если, конечно, не окажешься там же.

Мы помолчали. Каждому было о чем подумать. Теперь мой собеседник смотрел в окно. Но виды городка, который мы проезжали, его явно не занимали. Он видел перед собой что-то другое. И я решилась задать вопрос, который волновал меня второй день подряд.

– Эверт, а наша связь… Как она ощущается? После того как я активировала артефакт?

Я немного запнулась, не понимая, как лучше объяснить. Но он понял, и лицо его озарилось привычной лукавой улыбкой.

– О, воробушек, это незабываемое чувство, – он дурашливо закатил глаза, – впрочем, тебе бы я такого не пожелал. Если не сопротивляешься, то идешь себе и идешь, ноги сами несут, а вот если ослушаешься, то внутри просыпается что-то подозрительно похожее на совесть.

Диксон скрючил пальцы, словно изображал сказочное чудовище, и заговорил глухим голосом:

– И чем дальше ты убегаешь, тем глубже это нечто вонзает свои острые зубы тебе в сердце, разрывая его на части. И, наконец, наступает момент, когда ты посылаешь все демонам в ухо и бежишь куда велено. В общем, удовольствие ниже среднего, – уже более легкомысленно закончил он.

Глядя на него, сложно было поверить, что еще полчаса назад в нем бушевала буря. Что теперь творилось у него в душе, понять было сложно. Но на меня сердиться он, кажется, перестал. Посидев еще немного, Эверт вызвал проводника, купил у него свежей прессы, попросил разбудить за три станции до прибытия и уютно устроился на сиденье, укрывшись пледом.

– Все-таки не спать две ночи кряду очень вредно для нервов. Не берите с меня пример, воробушек.

С этими словами он повернулся на бок и сразу уснул. Я же, выспавшись, как мне казалось, на день вперед, снова развлекла себя видами за окном, почитала свежие газеты и журналы, причем перелистывала страницы с затаенным страхом, боясь обнаружить там подробности о том, как меня разыскивают, фразы про «убитых горем родственников» или что-то подобное, но, к облегчению моему, не нашла. Сама не заметила, как под мерный стук колес паровика начала клевать носом над журналами. И, наконец, по примеру Эверта свернулась калачиком и задремала.

Снится мне самый обычный сон. Я куда-то бегу, пытаюсь спрятаться, но не получается, бежать сложно, крик застревает в горле. Чего я так боюсь, непонятно, но ощущение надвигающейся опасности так и звенит в воздухе. Я сворачиваю в подворотню, и сюжет моего сна делает головокружительный поворот.

Я превращаюсь в Тилли и попадаю в мастерскую Лая. Все так же меня окружают мои друзья. Снова мы проводим странный, несколько зловещий обряд, собирая свою кровь в серебряную чашу. Опять чаша идет по кругу. Но на сей раз ее берет в руки Рид.

– Добровольно делюсь кровью и жизнью. Клянусь всегда… – и тут звук пропадает. Я вижу, как шевелятся его губы, завершая клятву, но не могу понять, что именно он говорит. Единственное, в чем я уверена: его слова отличаются от тех, что произносил Эд. «Быть всегда рядом»? Нет, не то. Совсем не то. Но что же он сказал?

Сон снова совершил вираж, мастерская пропала, и я оказалась в маленькой лодочке Я лежу на ее дне, волны укачивают меня, мне легко и хорошо.

Когда я открыла глаза, Эверт уже заканчивал просматривать газеты.

– О, наша Марта проснулась, – произнес он. – Отлично, я уже хотел тебя будить.

Несколько мгновений я непонимающе смотрела на него. Затем память начала возвращаться, и я припомнила, что именно так мой «братец» меня называл при полицейском.

– Почему именно Марта? – недовольно поинтересовалась я. Это имя совсем мне не нравилось.

– Это первое, что пришло мне в голову, когда я накладывал иллюзию, – пожал плечами Диксон. – А как создатель я имею право дать имя своему детищу. Значит, теперь ты Марта.

– А если я не буду на него отзываться?

– Ну, тогда Марта у нас будет глуховата. Или глуповата, решать только тебе.

– Эверт!