— Филиппус Ритвельд выставил для святого Николая свои ботинки. Динк Микер положил в ботинок стишок ко дню Синтерклааса, а потом дал Флипу блинчик с вырезанным на нем инициалом «Ф». Съедобный инициал — традиционное угощение на день Синтерклааса, который отмечается сегодня, шестого декабря.
Графф откинулся на спинку кресла.
— Стишок ко дню Синтерклааса?
Зак процитировал стихотворение наизусть.
Графф едва заметно усмехнулся.
— Вам кажется смешным, что они соблюдают свой религиозный обряд, а мне это запрещено?
— Это всего лишь стишок в ботинке. Разрешаю тебе писать какие хочешь стихи и класть их в чужую одежду.
— Стихи в ботинках — не моя религия. Моя состоит в том, чтобы внести свой небольшой вклад в мир на Земле.
— Ты даже не на Земле.
— Был бы, если бы меня не похитили и не поработили, отдав в служение Мамоне, — бесстрастно сказал Зак.
«Ты провел тут почти год, — подумал Графф, — но все еще поешь ту же песню. Неужели другие так и не смогли на тебя повлиять?»
— Если эти голландские христиане празднуют свой день святого Николая, — продолжал Зак, — то мусульмане должны праздновать Рамадан, евреи — суккот, а я должен жить в любви и мире по заветам Христа.
— Почему это тебя вообще так волнует? — спросил Графф. — Единственное, что я могу, — наказать их за этот дружеский жест. Тогда тебя еще больше возненавидят.
Хотя Графф и не узнал Зака, когда тот к нему пришел, ему наверняка многое было о нем известно. Полковнику могло быть незнакомо его лицо, но не идеи. Непоколебимость Зака в вопросах веры могла впечатлить кого угодно.
— Если Боевая школа запрещает мою религию потому, что она запрещает любую, должны быть запрещены все религии, сэр.
— Знаю, — кивнул Графф. — Я также знаю, что ты несносный тупица.
— Полагаю, данное замечание подпадает под категорию «Командир отвечает за моральный дух подчиненных», сэр? — невинно спросил Зак.
— И еще оно подпадает под категорию «Каким бы умником ты ни был, из Боевой школы тебе все равно не сбежать», — сказал Графф.
— Лучше уж умник, чем несносный тупица, сэр, — ответил Зак.
— Убирайся.
Час спустя к Граффу вызвали Флипа и Динка. Оба получили выговор, а стишок был конфискован.
— Может, и его ботинки заберете, сэр? — спросил Динк. — Инициал тоже наверняка удастся восстановить, когда Флип сходит в туалет. Специально слеплю его так, чтобы у вас не возникло никаких сомнений, сэр.
Помолчав, Графф отправил обоих обратно в класс. Он знал, что слухи о происшедшем разойдутся по всей Боевой школе. Но если бы он так не поступил, Зак наверняка постарался бы, чтобы все узнали о том, как тут на самом деле соблюдаются «религиозные обряды», а затем последовал бы кошмар в виде требующих разрешить им свои праздники ребят.
Со всей неизбежностью двое инакомыслящих, Зак и Динк, отказавшиеся следовать установленным порядкам, обречены были стать союзниками. Возможно, сами они об этом не знали, но фактически таковыми являлись — они преднамеренно раскачивали систему, пытаясь ее обрушить.
«Что ж, — подумал Графф, — я вам этого не позволю, дорогие мои маленькие гении. Ибо всем на самом деле плевать на день Синтерклааса или христианское ненасилие. Когда вы отправитесь на войну — а вы туда отправитесь, хотите верьте, хотите нет, Динк и Зак, — вам придется отбросить все ваше ребячество. Перед опасностью, грозящей гибелью всему человечеству, все земные банальности ничего не значат, пока не минует кризис. А он пока не миновал, чтобы вы там себе ни думали, маленькие тупицы».
Динк вышел из кабинета Граффа, кипя от злости.
— Если они не видят разницы между молитвой восемь раз в день и стишком в ботинке раз в году…
— Отличный был стишок, — заметил Флип.
— Дурацкий, — бросил Динк.
— Разве не в том был смысл? Отличный дурацкий стишок. Жалко, что не сочинил ничего для тебя.
— Я же не выставлял ботинки.
— Извини, — вздохнул Флип. — Я просто тосковал по дому и не думал, что кто-то меня поймет.
— И ты извини.
— Вот только жалеть нам не о чем, — сказал Флип.
— Да, — кивнул Динк.
— Собственно, даже забавно поиметь проблемы из-за того, что отметил день Синтерклааса. Только представь, что бы было, если бы мы праздновали Рождество.
— Что ж, — улыбнулся Динк, — у нас еще есть девятнадцать дней.
— Верно, — кивнул Флип.
К тому времени, когда они вернулись в казарму Армии Крыс, стало ясно, что все уже всё знают. Стоило Динку и Флипу появиться на пороге, как разговоры моментально стихли.
— Ну и дураки же вы, — сказал Розен.
— Спасибо, — ответил Динк. — Особо приятно слышать от тебя.
— С каких это пор ты заделался верующим? — требовательно спросил Розен. — Зачем устраивать из этого священную войну?
— Это не религиозный обряд, — возразил Динк. — Он голландский.
— Слушай, придурок, ты теперь в Армии Крыс, а не в Голландии.
— Через три месяца меня в Армии Крыс не будет, — ответил Динк. — Но голландцем я останусь до самой смерти.
— Национальность тут ничего не значит, — заметил кто-то из мальчишек.
— Религия тоже, — добавил другой.
