Эх ты, да они же помочь стараются. Так и хочется её вразумить. Но я ничего не говорю. В конце концов, если нечего сказать хорошего, лучше помолчи. С Мирабель я, правда, про это правило частенько забываю.
– Хорошо-хорошо, не надо ничего доказывать, – откликаются в один голос родители, и все трое уходят в дом.
Стоит им исчезнуть внутри, как за спиной слышу чей-то голос.
– Простите?
Отрываюсь от гортензий с розами – по тропинке к дому подъезжает на своём ослике пузан из почтовой доставки.
– Прошу прощения? – зовёт он опять.
Вытираю руки о передник. Доставка в дом Мадригаль – это чаще всего мне. Может, какой-нибудь сюрприз от Мариано Гузмана. Все думают, что мы рано или поздно поженимся. Он мне и раньше много чего посылал: шоколадные конфеты, например, или очередную безделушку. Иногда букеты цветов, хотя их у меня и без него предостаточно.
Однако на этот раз, вместо того чтобы вручить мне посылку, толстяк на ослике говорит:
– У меня сегодня для Мирабель.
Что ж, тем лучше. Куда мне ещё цветы. Да и Мирабель будет приятно получить подарок, особенно в такой день.
– Ей доставка в нештатном порядке, – говорит курьер. – Э-э, нештатная доставка для штатных дарований, хе-хе. Это ведь она же у нас без дара.
Бедняга Мирабель. Иногда поневоле задумаешься, а каково это, жить совсем без дара. А иногда – что, может быть, даже и неплохо.
– А вот она идёт, – замечаю я.
Мирабель как раз выходит из дома.
– О, Мирабель. Пожелай Антонио от меня удачи. – Курьер вручает ей бумагу, шёлк, моток ленты и нитки и добавляет: – Если получит дар, значит, последний раз был просто досадным исключением.
Мирабель кивает. По-моему, немного закатив глаза.
– В смысле, тот последний раз, который был твой. Когда ничего не получилось.
Как будто она нуждается в пояснении. Как будто это не был и так самый большой провал в её жизни.
Толстяк уводит ослика, и Мирабель исчезает в дверях дома. А я печально покачиваю головой. Эх, мне ли не знать, что для моей сестрёнки не всё всегда оборачивается так, как... хотелось бы. Можно было бы пойти сейчас к ней, спросить, не нужна ли помощь, только это бесполезно. Скорее всего, никакую подмогу она не примет, даже если я сама предложу. Ей всегда надо, чтобы было именно так, как она хочет. Поворачиваюсь к своей цветочной арке, поправляю пару бутонов... Ой! Розовый шип впился в палец. Не больно, но кровь проступила. Стряхиваю колючку с пальца – и стоит мне взмахнуть рукой, как на ветке вылезает ещё несколько бутонов. Отступаю назад на шаг – а что, почти идеально. Ну ладно, ладно, идеально.
Хочу уже было пойти в дом, как вдруг за спиной слышу:
– Ну надо же, вообще, у Мирабель нету дара!
Это городские ребятишки идут мимо по дороге. Двое вприпрыжку, одна попутно собирает камешки, один шагает спиной вперёд.
– Мне бы на её месте было очень грустно, – замечает маленькая девочка.
Мне бы тоже, честно сказать. Самой Мирабель я никогда такого не говорила, но её день дара стал для меня чуть ли не самым грустным днём жизни. Помню, как мамочка ведёт её за ручку по коридору, а Мирабель всего пять, и на ней моя гирлянда из ромашек... Такая миленькая девчоночка; у неё и волосики тогда ещё прелестные были, это потом уже в растрёпанную шевелюру превратились. Помню, глазки прямо блестят от восторга, идёт к двери в конце коридора, и дверь сияет, и за дверью... её судьба.
А вот и Мирабель опять, в руках та же утварь, что и раньше, только теперь ещё добавилось барахло из доставки.
– Вообще-то, дружок, – говорит она девочке, – на самом деле ни капельки мне не грустно, потому что знаешь что? Есть у меня дар или нет, я всё равно такая же особенная, как остальные члены нашей семьи.
Дети переглядываются между собой, потом украдкой смотрят на меня.
– Может, у тебя дар всё отрицать, – замечает один, и дети, гогоча, пускаются наутёк.
Пытаюсь скрыть улыбку за цветком, а Мирабель с пунцовым лицом шагает к дому. Бедная, еле тащит свою охапку. Ей бы Луизу в помощь.
Заканчиваю со своими цветами, иду в дом – а в доме уже, кажется, все подряд командуют Луизой направо и налево. То пианино наверх поднять, то ещё что... Одновременно с галереи слышу:
– Попробуй ещё немного повыше!
– Камило, – кричит бабушка, – нам нужен ещё один Хосе!
И мой двоюродный брат Камило, всегда готовый к услугам, принимает вид высоченного Хосе из города и становится как раз подходящего роста, чтобы повесить плакат над новой дверью Антонио. На плакате написано: «Антонио». Криво написано, но я не буду им говорить.
– В день моего сыночка всё должно быть просто идеально, – тревожно причитает тётя Пепа. – Если что-то пойдёт не так...
Она беспокойно расхаживает взад-вперед, и над патио начинает подниматься ветер.
– Дорогая, – обращается к ней дядя Феликс, – ты же все цветы заураганишь.
