– Пол Ирвинг очень вытянулся в последнее время, правда? – сказала миссис Эндрюс. – Сюда он приехал просто крошкой для своего возраста, а сейчас его не узнать. Он становится похож на отца.
– Умный мальчик, – отозвалась миссис Белл.
– Умный-то он умный, но, – тут миссис Эндрюс понизила голос, – говорит странные вещи. На прошлой неделе Грейси, вернувшись из школы, рассказала, какую чушь он нес о каких-то людях, что живут на берегу моря, там нет ни слова правды. Я сказала Грейси, чтобы она не верила в эти сказки, а она ответила, что Пол на это и не надеялся. А если так, то зачем такое рассказывать?
– Энн говорит, что Пол – гений, – заметила миссис Слоун.
– Может, и так. Никогда не знаешь, чего ждать от американцев, – сказала миссис Эндрюс. Слово «гений» у нее ассоциировалось с любой эксцентричной личностью, вроде чудака. Возможно, она, как и Мэри Джо, считала, что так называют людей, у которых «в голове тараканы».
А Энн, оставшись одна в классной комнате, сидела за своим столом, как и два года назад, когда пришла сюда уже в качестве учительницы. Положив щеку на ладонь, она печально смотрела заплаканными глазами в окно на Озеро Мерцающих Вод. Ее сердце разрывалось от боли при мысли о расставании с учениками, и на какое-то время эта боль заслонила радостное предчувствие от встречи с университетом. Она все еще ощущала на своей шее ручонки Аннеты Белл, и в ушах звенел печальный детский голосок: «Я ни одного учителя не буду любить так, как вас, мисс Ширли, никогда, никогда».
Два года Энн трудилась здесь не за страх, а за совесть, совершая ошибки и учась на них. И награда ждала ее. Многому научив ребят, она чувствовала, что от них научилась большему: нежности, самообладанию, наивной мудрости и знанию детских сердец. Возможно, она не очень преуспела в разжигании честолюбивых устремлений учеников, но зато научила их – больше личным примером нежной и чувствительной натуры, чем обычными наставлениями, – что такое добро и как прожить жизнь честно и достойно, придерживаясь правды, уважения и доброты и держась в стороне от лукавства, вероломства и вульгарности. И они подсознательно впитали эти принципы, которые жили в них и после того, как они забыли название столицы Афганистана и даты начала и окончания войны Алой и Белой розы.
– Ну вот, еще одна страница в моей книге перевернута, – произнесла Энн вслух, запирая стол. Все ее действия сопровождались печалью, утешала ее лишь романтическая мысль о «перевернутой странице».
В начале каникул Энн жила две недели в Обители Эха, и там все отлично провели время.
Девушка вытащила мисс Лаванду в город за покупками и убедила купить шелковую ткань на новое платье. А потом они вдвоем его мастерили – кроили, подгоняли. Счастливая Шарлотта, чем могла, помогала и выметала обрезки. Раньше мисс Лаванда жаловалась, что у нее ни к чему душа не лежит, но теперь при виде красивого нового платья ее глаза вновь разгорелись.
– Какая же я глупая и легкомысленная, – вздыхала она. – Мне стыдно думать, что новое платье – пусть даже из шелка цвета незабудки – так обрадовало меня. А ведь ни чистая совесть, ни пожертвования на миссионерские цели не могли этого сделать.
Примерно в середине недели ее пребывания в Обители Эха Энн отлучилась на денек в Зеленые Крыши, чтобы заштопать близнецам носки и ответить на вопросы, накопившиеся у Дэви за время ее отсутствия. Вечером она пошла на прибрежную дорогу, чтобы навестить Пола. Подходя к дому, она мельком заметила в низком квадратном окне гостиной Пола, сидящего у кого-то на коленях. В ту же секунду он уже мчался к ней через переднюю.
– О, мисс Ширли! – взволнованно воскликнул он. – Вы не представляете, что произошло! Невероятное счастье! Приехал папа… Он здесь. Проходите скорее. Это моя любимая учительница, папочка!
Улыбаясь, Стивен Ирвинг поднялся ей навстречу. Это был высокий, красивый мужчина средних лет – темные волосы с проседью, их еще называют «соль с перцем», глубоко посаженные темно-голубые глаза. Его волевое лицо с красиво очерченным решительным подбородком, высоким лбом и тенью печали на облике словно сошли со страниц романа. Так, во всяком случае, с удовлетворением подумала Энн. Какое было бы разочарование, если б герой оказался лысым или сутулым, без явных признаков подлинной мужской красоты. Если б объект мечтаний мисс Лаванды выглядел таким, Энн была бы просто убита.
– Так вы и есть любимая учительница моего сына, о которой я много наслышан, – сказал мистер Ирвинг, сердечно пожимая ей руку. – В письмах Пола вы занимаете так много места, что у меня такое чувство, что мы давно знакомы. Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для Пола. Ваше влияние на него бесценно. Моя мать – прекрасная и достойная женщина, но она со своим шотландским здравым смыслом не всегда может понять своеобразный характер моего мальчика. Вы обе дополняете друг друга. В результате воспитание Пола на протяжении этих двух лет можно назвать просто идеальным, насколько это возможно при отсутствии матери.
