Добрая миссис Линд тоже одобрила её решение. Застав однажды их с Мариллой у парадной двери, где они полюбили проводить уютные летние сумерки, наполненные ароматом мяты, она грузно опустилась на каменную ступеньку, возле которой высились розовые и жёлтые мальвы, выдохнула с облегчением и произнесла:
– Начинаю радоваться, просто когда сажусь. Весь день носить на ногах двести фунтов – не так уж мало. Велико твоё счастье, Марилла, что ты худая. Надеюсь, ты это ценишь. Ну, Энни, я слышала, ты отказалась от университета. Полностью поддерживаю. У тебя и так больше образования, чем нужно женщине. Негоже нам, подобно мужчинам, забивать себе головы латынью, греческим и прочей ерундой.
– Но я всё равно собираюсь учить и латынь, и греческий, миссис Линд, – засмеялась Энни. – Пройду университетский курс искусств здесь, в Зелёных Мансардах, и выучу столько же, как если бы уехала туда.
– Энни Ширли, да ты угробишь себя! – всплеснула руками добрая леди.
– Вовсе нет. Это пойдёт мне на пользу. Я не собираюсь переутомляться. Буду, как говорит Жена Джосайи Аллена[42], искать золотую середину. В долгие зимние вечера у меня будет достаточно свободного времени, а к рукоделию я не особенно склонна. Знаете, мне предстоит работать в Кармоди.
– Не знала. Я думала, ты станешь нашей учительницей. Слышала, что попечители решили пригласить тебя в школу в Авонли.
Энни вскочила на ноги.
– Миссис Линд, это правда? Они же обещали это место Гилберту Блайту.
– Так и было. Но Гилберт узнал, что тебе нужна работа, и тут же отправился к попечителям. Вчера вечером он присутствовал на их заседании и договорился, чтобы наша школа досталась тебе, а ему – школа в Уайт-Сендс. Он сделал это ради того, чтобы ты могла проводить больше времени с Мариллой, и, должна сказать, это славный и благородный поступок с его стороны. И подлинное самопожертвование. Ведь в Уайт-Сендс ему придётся платить за жильё, а он копит деньги на обучение в университете. Когда Томас рассказал мне об этом, я очень порадовалась за вас с Мариллой.
– Мне кажется, я не должна принимать это предложение, – смущённо пробормотала Энни. – Для Гилберта Блайта это слишком большая жертва. Он должен остаться здесь.
– Думаю, ты его не убедишь. Он уже подписал договор с попечителями в Уайт-Сендс, и ты своим отказом ничего не добьёшься. Бери нашу школу без разговоров. Кстати, там больше не будет ни одного Пая. Джози – последняя из этого выводка, и хорошо, что последняя. Двадцать лет в нашей школе обязательно учился кто-то из Паев – мне кажется, с единственной миссией: не давать покоя учителям. О, а что это свет в окне дома Барри так мигает?
– Это Диана сигналит мне, чтобы я к ней зашла, – с улыбкой объяснила Энни. – Пользуемся нашим старым методом. Извините, я побегу узнать, что ей надо.
И Энни понеслась, как олень, по покрытому клевером склону, а затем её скрыл из вида Призрачный лес. Миссис Линд проводила её снисходительным взглядом.
– Сколько в ней ещё осталось от ребёнка!..
– Но ещё больше в ней теперь от взрослой женщины, – с заметной резкостью парировала Марилла.
Но в последнее время резкости в ней сильно убавилось. Это отметила и миссис Линд, сказав тем же вечером своему Томасу:
– А Марилла-то Катберт размякла.
На следующий день перед закатом Энни отправилась на маленькое авонлийское кладбище – посадить для Мэттью свежие цветы и полить шотландскую розу. Она пробыла там до самых сумерек, наслаждаясь тишиной и покоем этого места, где так дружелюбно шуршали тополя и перешёптывались травы, растущие между могилами. Когда настала пора возвращаться домой, Энни отправилась по длинному склону холма к Озеру Сияющих Вод. Солнце уже садилось. С высоты перед ней как на ладони раскинулся весь Авонли, подёрнутый дымкой первых сумерек, словно «обитель древнего покоя»[43]. В воздухе веяло свежим ароматом клеверных полей. Между деревьями поблёскивали освещённые окна домов. Вдали лиловело и таинственно бормотало море. Небо на западе переливалось множеством великолепных мягких оттенков.
– Дорогой старый мир! – прошептала Энни, всей душой принимая эту красоту. – Как же ты прекрасен, и как я рада здесь жить…
Из ворот дома Блайтов на склоне холма вышел, насвистывая, высокий юноша. Это был Гилберт Блайт. Он увидел Энни, и свист замер на его губах. Вероятно, он, вежливо приподняв шляпу, прошёл бы мимо, не окликни она его и не протяни приветственно руку.
– Гилберт, – сказала Энни, краснея, – я хочу поблагодарить тебя! Ты отказался от нашей школы ради меня. Это очень великодушно с твоей стороны, и я очень ценю твой поступок.
Гилберт пылко пожал ей руку.
– Да ничего особенного. Я рад, что сумел оказать тебе небольшую услугу. Теперь мы можем стать друзьями? Ты наконец простила мне ту глупую шутку?
Энни, смеясь, попыталась высвободить руку из его ладони, но безуспешно.
– Я простила тебя ещё в тот день на пруду, только сама тогда ещё не поняла. И вела себя как упрямая гусыня. Мне… Ну уж признаваться, так полностью: мне с тех самых пор очень жаль.
