– Да уж, этого мне никогда не забыть. – Энни коснулась тяжёлой косы, уложенной вокруг головы. – Иногда мне смешно от того, как я раньше страдала от цвета своих волос. Но ведь меня и в самом деле тогда сильно мучили и волосы, и веснушки. Веснушки исчезли, а цвет волос стал таким, что все теперь называют его каштановым. Все, кроме Джози Пай. Она мне вчера заявила, что, по её мнению, я теперь даже более рыжая, чем раньше, или, по крайней мере, кажусь такой в чёрном платье. И спросила, могут ли люди когда-нибудь привыкнуть быть рыжими. Я уже почти отказалась от намерения хорошо относиться к Джози Пай. Я честно пыталась, предприняла массу усилий, но хорошее отношение к Джози Пай никаким усилиям не поддаётся.
– Джози из Паев, – неприязненно произнесла Марилла. – От этой семейки ничего другого ждать не стоит. Может, они и приносят обществу какую-то пользу, но я думаю, что пользы от них не больше, чем от шипов на розе. Джози собралась работать в нашей школе?
– Нет. Она возвращается на второй курс в академию. Муди Сперджон и Чарли Слоан тоже. Джейн и Руби будут преподавать. Им уже дали места: Джейн в Ньюбридже, а Руби где-то на западе.
– Гилберт Блайт тоже будет преподавать?
– Да, – последовал односложный ответ.
– Вот он, кажется, симпатичный парень. – Марилла глянула вдаль, словно что-то припоминая. – Видела его в прошлое воскресенье в церкви. Высокий и мужественный. Очень похож на своего отца в том же возрасте. Мы с ним когда-то были хорошими друзьями. Люди даже считали его моим женихом…
Энни повернулась к ней крайне заинтригованная.
– Ох, Марилла, а что потом? Почему вы не…
– Мы поссорились. Потом он попросил прощения, а я его не простила. Собиралась простить попозже, потому что в тот момент ещё злилась на него и хотела сперва наказать. А он всё принял всерьёз и больше уже не вернулся. Все Блайты ужасно самолюбивые. Мне всегда… жаль немного, что упустила возможность простить.
– Значит, и в вашей жизни было немного романтики, – тихо сказала Энни.
– Ну можно сказать и так. Глядя на меня, не подумаешь, верно? Но не суди о людях по внешности. Все забыли уже про меня и Джона. Да я и сама забыла. Но в прошлое воскресенье увидела Гилберта, и всё вспомнилось.
На следующий день Марилла поехала в город. Под вечер, проводив Диану до Яблоневого склона, Энни вошла в кухню и застала её дома. Марилла сидела у стола, подперев рукой голову, и от её непривычно унылого, безучастного вида сердце у Энни похолодело.
– Сильно устали, Марилла?
– Да… нет… не знаю… – Она подняла на Энни растерянный взгляд. – Наверное, всё же устала, но думаю о другом.
– Были у окулиста? Что он сказал вам? – с растущей тревогой спросила Энни.
– Да. Я была у него. Он проверил моё зрение и сказал, что если я перестану читать, шить, откажусь от любой работы, которая требует напряжения глаз, не буду плакать и стану носить очки, которые он мне пропишет, то, скорее всего, прекратятся мои головные боли и я не буду хуже видеть. А если нет… Через полгода я ослепну. Ослепну, Энни, подумать только!..
Энни потрясённо вскрикнула и на мгновение умолкла, но затем бодро, хоть и с дрожью в голосе, произнесла:
– Не думайте о плохом. Врач дал вам надежду. Если будете соблюдать его рекомендации, зрение у вас сохранится. А если новые очки помогут вам избавиться от головных болей, то совсем хорошо.
– Вряд ли можно назвать всё это надеждой, – горестно возразила Марилла. – Бросить всё, чем я занимаюсь, – всё равно что сразу ослепнуть или вообще умереть. И когда мне одиноко, я не могу не плакать. Ладно, хватит об этом. Завари-ка мне лучше чашку чая. Буду тебе очень благодарна. У самой нету сил ничем сейчас заниматься, до того вымоталась. Да, и, пожалуйста, никому ни слова. Я не вынесу, если люди начнут приходить сюда с расспросами и сочувствиями.
Сразу же после ужина Энни, уговорив Мариллу улечься пораньше спать, села возле окна в восточной мансарде. Тяжесть последних событий вновь навалилась на неё, и стало горько до слёз. Давно ли она сидела здесь, окутанная такими же весенними сумерками, но полная самых прекрасных планов на будущее? Кажется, с тех пор прошло много лет. В нынешних сумерках хотелось только плакать, и Энни уже была готова разрыдаться, как вдруг давившая её тяжесть исчезла, на губах заиграла улыбка, а глаза засияли отвагой. Долг её звал следовать за собой, и она откликнулась на его зов, как на зов дорогого и близкого друга. Ведь только так и следует долгу тот, кто честен и искренен.
Несколько дней спустя Марилла медленно возвратилась в дом с переднего двора, где разговаривала с мужчиной, о котором Энни знала лишь то, что фамилия его Садлер и живёт он в Кармоди. Беседа, судя по виду Мариллы, была не из приятных.
– Что нужно мистеру Садлеру? – поинтересовалась Энни.
Марилла, сев у окна, подняла на неё глаза, полные запрещённых ей окулистом слёз, и дрожащим голосом проговорила:
– Он слышал, что я продаю Зелёные Мансарды, и собирается купить.
