– Я плачу, – словно сама удивилась Энни. – И не могу понять почему. Я ведь так рада, что больше некуда. И «рада», кажется, не совсем подходящее слово. Оно подходит для Белого Пути Радости и цветущих вишен, но это… Ох, это совсем другое, чем рада, я так счастлива! И постараюсь быть до того хорошей!.. Это, конечно, будет очень трудная задача для меня. Миссис Томас говорила, что я совершенно никчёмная. Но я стану очень стараться. Только вы всё-таки мне скажите, почему я плачу?
– Потому, полагаю, что ты взволнованная и взвинченная. – Марилла явно не одобряла столь откровенные проявления чувств. – Сядь вот на этот стул и постарайся успокоиться. Боюсь, ты слишком легко и смеёшься, и плачешь. Да, ты здесь остаёшься, и мы постараемся делать для тебя всё, что положено. Ты должна ходить в школу. Правда, до летних каникул осталось всего две недели, и нет никакого смысла начинать занятия до сентября.
– А как я должна теперь вас называть? Всегда мисс Катберт? Или можно тётя Марилла? – Энни явно хотела именно этого.
– Называй меня просто Марилла. Не привыкла я, чтобы меня называли мисс Катберт. Я от этого только нервничать стану.
– Но просто Марилла, без тёти, звучит как-то неуважительно, – возразила Энни.
– А я считаю, что ничего в этом неуважительного нет, если ты будешь вести себя со мной уважительно, – настаивала Марилла. – Все в Авонли, от молодых до старых, зовут меня так, кроме священника. Тому иногда приходит в голову назвать меня мисс Катберт.
– А я очень хотела бы называть вас тётей Мариллой, – просяще глянула на неё Энни. – У меня никогда ведь не было тёти. И вообще никаких родственников. Даже бабушки. Если бы вы позволили, я бы чувствовала, что действительно принадлежу вам. Можно мне всё-таки называть вас тётя Марилла?
– Нет. Я же не твоя тётя и считаю, нельзя называть людей тем, кем они не являются.
– Но мы могли бы представить, что вы мне тётя.
– Я не могла бы, – сурово отвергла такую возможность Марилла.
Глаза у Энни широко распахнулись.
– Неужели вы никогда не представляете себе вещи иными, чем они есть?
– Нет.
– Ох! – глубоко втянула в себя воздух Энни. – Как же многого вы себя лишаете!
– Не доверяю я таким представлениям, когда вещи кажутся не самими собой, – покачала головой Марилла. – Если Господь поместил нас в определённые обстоятельства, значит, Ему не угодно, чтобы мы собственным воображением эти обстоятельства от себя убирали. Кстати, Энни, сходи-ка в гостиную. Там на каминной полке стоит цветная литография с молитвой, которую ты должна сегодня в свободное время выучить наизусть. Таких молитв, как вчера, ты больше произносить не должна.
– Полагаю, у меня вышло не очень ловко, – с покаянным видом проговорила девочка. – Но, понимаете, это же была первая в моей жизни попытка. Нельзя ожидать от человека, что он прямо сразу начнёт очень хорошо молиться. Я потом легла спать, и у меня сразу придумалась такая великолепная, шикарная молитва, как я вам и обещала. Длинная, почти как у священника, и такая же поэтичная. Но когда я проснулась сегодня утром, ни слова не смогла вспомнить, и, боюсь, больше мне уже настолько хорошо не придумать. Почему-то, если придумываешь второй раз, всегда получается хуже, чем в первый. Вы когда-нибудь замечали это?
– Энни, запомни хорошенько: когда я тебя о чём-то прошу, тебе именно этим и надо сразу заняться, а не стоять и не обсуждать. Просто пойди и принеси то, о чём я тебе говорила.
Энни быстро направилась сквозь прихожую в гостиную, однако назад не вернулась. Прождав её минут десять, Марилла отложила вязание, нахмурилась и пошла за ней. Девочка нашлась перед картиной, висевшей в простенке между окнами. Маленькая и худенькая, стояла она, замерев в таинственных бело-зелёных бликах света, который струился сквозь яблони и виноградные лозы из сада, и глаза её пламенели мечтой.
– О чём ты думаешь, Энни? – резко осведомилась Марилла.
Девочка, вздрогнув, вернулась откуда-то издалека.
