– Сестра Конни, мы рады, что пришла сегодня на нашу проповедь. Ты присоединишься к нам за ужином сегодня?
– Наверное, мне сегодня стоит вернуться домой пораньше, – Нела пожала плечами, все еще чувствуя неловкость за прошлый раз, когда она убежала с ужина у всех на глазах.
– Сейчас еще не поздно, – женщина приобняла ее за плечи, – Я вижу, что тебе одиноко. Совместная трапеза объединяет нас. Идем.
Нела все же позволила женщине провести ее наверх. В обеденном зале пока еще было мало людей – только несколько женщин в серых костюмах служительниц храма начинали накрывать на стол.
На кухне ее встретила сестра Паола, которая улыбнулась Неле так приветливо, будто Нела была ее подругой:
– Мы были бы рады видеть тебя почаще, сестра Конни. Вот, возьми тарелки с кашей, только не обожгись – они горячие.
Нела вынесла тарелки и поставила на стол, а затем снова взглянула на стену, где висели портреты. Один из них заставил ее замереть.
В нижнем ряду добавился еще один портрет. Джозеф Патерсон. В своей красной рясе он смотрел на нее с фотографии, и было в его лице что-то пугающее, что вызвало у Нелы жгучее желание поговорить с ним – узнать, что заставило его пойти на такой шаг? Если бы не было слишком поздно. Так же, как два года назад, после смерти матери, Нела долго спрашивала себя, могла ли она отговорить мать от самоубийства? Мог ли отец? Но отец тогда только отвечал: «Нела, ты больше общалась с матерью, чем я. Ты же знаешь, я всегда был на работе. Тебе лучше знать, что было у нее на уме».
И сейчас, хоть Нела и не была знакома с Джозефом, ей хотелось спросить у кого-то, почему его портрет находится здесь среди прочих? Но Нела только достала телефон и сделала несколько снимков других портретов, включая того мужчину, чье лицо еще в первый день показалось ей знакомым. В зале сейчас было пусто, поэтому объясняться ни перед кем не пришлось.
Нела уже собиралась вернуться на кухню, когда внизу услышала шум:
– Теперь я понял! Это вы хозяин этого балагана, правда? Так вот, чему вы учили моего сына!
Нела подошла к лестнице и осторожно поглядела вниз. Но отсюда было не видно говорившего, и она спустилась на несколько ступенек вниз.
Теперь она узнала человека на заднем ряду – он опустил капюшон и стоял перед Пастором, за которым уже собралась толпа народу. Нела нахмурилась. Что делает здесь Герберт Патерсон?
– Я знал, Джозеф никогда бы не сделал это сам! Вы сумасшедший, вы…, – Герберт придвинулся ближе, в его голосе слышалось отчаяние, смешанное с безнадежностью, – Вы думаете, что спасетесь, призывая их к смерти? Вы…
Пастор стоял прямо, и на его лице было непроницаемо смиренное спокойствие. Затем он поднял руку:
– Прошу вас, не оскорбляйте Всевышнего, повышая голос в этой обители. Другие наши братья и сестры сейчас совершают молитву. Если у вас есть груз на душе, я выслушаю вас.
– Я буду говорить при всех! – крикнул Герберт, – Пусть они увидят ваше истинное лицо!
Толпа позади Пастора нерешительно замерла, на лицах людей застыло непонимание. Герберт тяжело дышал, его движения были порывистыми, и в какой-то момент Неле даже показалось, что он вот-вот достанет оружие и совершит непоправимое. Но Герберт только выбросил руку вперед:
– Я знаю, что вы делаете! Думаете, никто не поймет? В вашей гребаной секте было уже несколько самоубийств, и это только то, что я нашел за несколько дней! Кто знает, сколько всего их было?
Он остановился с вопросительным возгласом, обратив взгляд на толпу за спиной Пастора, ожидая ответа, но в коридоре воцарилась секундная тишина. Затем Пастор понимающе кивнул, с трагической серьезностью во взгляде и обратился к Герберту:
– Мы сочувствуем вашей потере. Но спросите себя, в чем причина его поступка? – Пастор сделал шаг вперед, – Всякий по-разному платит за ту вину, что лежит у него на сердце. Бедный брат Джозеф… Он говорил со мной много раз. Он так сожалел, что из-за него вы не покинули страну, и в итоге вас арестовали… Он не мог простить себя, и думал, что его отец долгие годы проведет в тюрьме из-за того, что не решился бежать.
Пастор сделал еще один шаг вперед и положил руку на плечо Герберту, сочувственно склонив голову.
Герберт замер, но тут же яростно сбросил его руку:
– Что вы несете? Я не собирался покидать страну! Меня освободили через три недели! А вы уже успели… накрутить моего сына…
– Что ж, откуда брату Джозефу было об этом знать, – Пастор смиренно склонил голову, – Мы стараемся помочь каждому в этой обители. Ваш сын слишком любил вас, и не мог перестать искать причину в себе. Точно так же, как и вы сейчас в глубине души вините себя за то, что случилось с ним. Мы все понимаем.
– Заткнитесь! – рявкнул Герберт, – Если вы взяли его под защиту, вы должны были помочь ему! Я слышал вашу речь, раскаяние… жертва… Запомните, вы все! Раскаяние – самая бесполезная вещь! Вы, жалкие фанатики, только на то и способны! Можете спрыгнуть с того моста хоть всем скопом, никакой бог вас не услышит!
