Но неужели это та эффектная блондинка из «Разрывной пули», которую было так жалко, когда она шла к красивой кукле, брала ее и взрывалась? Во что она превратилась! Перед ними, как Берлинская стена, стояла некая каменная баба, степное изваяние. Под шеей жир, щеки начали отвисать, а ведь ей не больше, чем Эолу. кстати, сколько? тридцать три? тридцать четыре? В таком возрасте и так себя запустить! Понятно, почему у них, как он уверяет, сто лет уже лишь теплые добрососедские отношения между двумя странами. Все это мигом пронеслось в голове, прежде чем им встретить смерть среди цветущего июльского дня.
— Познакомьтесь, — сказал Эол, волнуясь, но не теряя самообладания. — Вероника, моя пока еще жена. Марта, моя в скором времени жена.
Именно так он сделал ей предложение руки и сердца! Хотя и до этого называл женой, когда атаковал гостиницу, но то было понарошку, а здесь получалось официальное объявление.
— Никакого скорого времени не будет! — ответила Берлинская стена. — Нашел себе... дрищуганку!
— Послушайте, я же вас не оскорбляю...
— Молчать, сколопендра!
— Ника, зачем ты сама себя так унижаешь... — возроптал Незримов. — Тебе не к лицу.
— Если я тебя, подстилка, еще раз увижу со своим мужем, кислотой в морду плесну, понятно?
— Эол! — заморгала глазами Марта. — И ты мог жить с такой женщиной?
— А ну, пошла отсюда! — Ника не на шутку пихнула ее так, что та чуть не упала.
Незримов тотчас встал между бывшей и будущей, причем встал весьма зримо, но тотчас ему на голову бомбами посыпались удары кулака. Никогда еще он не видел Веронику Новак в такой слепой и беспощадной ярости. И все на виду у кинопублики, выходящей из дверей «Ленфильма». И не бить же ее в ответ. Совершенно безвыходная, трагическая ситуация, из которой мог быть только комедийный выход.
— Бежим! — заорал Незримов. — Она толстая, не догонит! — И они с Мартой пустились в галоп по Кировскому проспекту.
Черная смерть пыталась догнать и отставала не так быстро, как хотелось. Оглянувшись и увидев ее на расстоянии трех секунд фильма, потомок богов заорал еще громче:
— Караул! Режиссера бьют!
Марта оценила комичность ситуации, испуг и ужас сменились в ней нервно-паралитическим смехом, мешавшим бежать. Мимо них пролетела пустая бутылка из-под жигулевского: черная смерть перешла от рукопашного боя к артиллерии. Эдак и покалечить может. Легконогие Эол и Марта за пять минут добежали до Невы, и Марте подумалось, вот бы они перебежали через мост, а за ними он быстро взмахнул своими крылами в небо, прямо перед носом у преследовательницы. Оглянулись — фуххх! выдох — Берлинская стена запыхалась, по инерции продолжала двигаться следом за беглецами, но уже на порядочном отдалении.
— Сколько раз я представлял себе эту сцену, но не думал, что такой Гайдай получится, — засмеялся Незримов.
— Смешно ему! Мне вот нисколечко не до смеха, — ответила Пирогова. И расхохоталась.
— Смешно ведь. Когда буду снимать комедию, обязательно этот эпизод вставлю.
— А ты будешь комедию?
— Обязательно. Господи, до чего же надоело быть серьезным! Меня от этой блокады Ленинграда уже тошнит, а еще снимать и снимать, всю осень и зиму. Потом монтировать. Потом зрителям показывать.
— А ты откажись.
— Ну вот еще! После того как у меня такая Ляля Пулемет появилась? Ни за что!
Они уже шли через мост. Марта хотела оглянуться и погрозить Берлинской стене кулаком, но подумала, не надо уподобляться этой дуре. К тому же дура — сторона страдающая, в отличие от них, счастливых.
Снова цветной отрывок. Утром в просторной квартире Шилов и Роза лежат в кровати, укрывшись до подбородка одеялом, смотрят друг на друга, он гладит ее волосы.
— Зато, когда холод, так хорошо лежать, прижавшись крепко друг к другу. К тебе, — говорит она.
— Как я счастлив! Моя Сильва. Моя Виолетта. Моя Эсмеральда. Моя Стелла. Моя Лакмэ. Моя душистая Роза. Скоро уже не нужно будет отопление. А там и блокада кончится. Должны же мы, наконец, их разгромить.
— И тогда вернется твоя жена. Нет уж, пусть лучше будет холод, война и блокада. И мы будем жить здесь вместе, пока не помрем, обнявшись.
— Эта головенка хотя бы соображает, что говорит? Не проще ли мне будет развестись и жениться на тебе?
— А ты это сделаешь?
— Да, да! Я так люблю тебя!
И в ту ночь, после бегства от черной смерти, Эол и Марта страшней и сильней прежнего любили друг друга, будто завтра им предстояло умереть от голода или их ждала высшая мера наказания. И жадно твердили всю ночь: люблю! люблю! люблю!
Утром он сказал задумчиво:
— Ты хотя бы понимаешь, что между нами мистическая связь?
— Понимаю.
— Нет, не совсем. Скажи мне, почему ты не захотела быть Тамарой, а взяла себе имя Марта?
— Потому что я родилась тринадцатого марта. Еще люблю восьмое марта. Это имя на древнеарамейском языке означает «госпожа». И я собираюсь быть твоей госпожой.
— Ничего ты не понимаешь. Марта по-русски — Марфа. Ты моя Эолова Марфа. Эолова Арфа.
— Да, действительно... — задумалась она. — Надо же! И впрямь мистика какая-то.
— Вот видишь.
— Эолова арфа — это инструмент такой?
