— А не прокатит, у меня будет повод отказаться. Всегда нужно ставить себя в такие условия, что и так хорошо, и так хорошо. Учись, Арфуша.
В биографии Ленина оказалось столько интересного и не плавающего на поверхности в качестве обломков разрушающегося большевистского корабля, что Незримов с увлечением зарылся в материалы, которые ему в большом количестве стали поставлять, лишь бы только он не сорвался с крючка и снял кино о лысом и картавом.
Совершенно неожиданно прямо накануне отъезда в Канны на ленинской почве произошла ссора с Большим Каретным. Время от времени там случалось разделение на мальчики–девочки, когда представители разных полов разбегались по компаниям, чтобы посекретничать. И вдруг потомок богов обнаружил себя посреди такого скабрезного разговора:
— Кстати, у нее была одна особенность — обхохочетесь. Во время этого дела она всегда причитала: «Мамочки, улетаю! Мамочки, улетаю!»
— А у меня была одна подружаха, она всегда причитала: «Капец какой-то! Капец какой-то!»
— Это еще что, а у меня была милашка, так не поверите, что она выдавала. Пока я ее раздевал и укладывал, она всегда говорила: «Ты ничего не добьешься. Слышишь? Ты ничего не добьешься». А когда начиналась художественная гимнастика, она говорила: «Ну и чего ты этим добился? Ну и чего ты этим добился?»
— Братцы, а давайте составим словарь крылатых выражений во время этого дела.
— На словарь не наберется.
— Да ладно, досочиним. Нарасхват будет!
— К примеру, когда у вождя не вставало, Надежда Константиновна пела: «Вставай, проклятьем заклейменный».
— А Инесса Арманд?
— А это мы у Ёлкина спросим. Эол Федорович, вы, как ведущий специалист по биографии Владимира Ильича Ленина, можете нас проконсультировать?
— Вообще-то, ребята, если честно, я не любитель таких разговоров. И порой, уж простите, иное ваше раблезианство не приветствую.
— А, так вы всерьез стали ленинцем, батенька?
— Это архиправильно, голубчик!
— Да ладно тебе, Ёл, среди нас стукачей нет.
— При чем тут это? Я в принципе не люблю всяких сексуальных откровений. Считаю это низким.
— Братцы, мы забыли, что значит Эол. это же энергия, освобожденная Лениным.
— Ёл Фёдыч, может, вы у нас уже партийный?
— Нет, хотя не вижу ничего зазорного. Что, к нам сюда партийные не ходят разве? А насчет того, что говорили Крупская и Арманд, вон у Андрюши спросите, он тоже спец по этой тематике.
— Я?!
— А кто же? «Лонжюмо» разве не ты написал?
— Ёлкин, ты не сравнивай. Андрюшу тогда сам Хрущ отшпилил. Человек пострадал.
— Что-то этот ваш пострадант при всем при том из заграниц не вылезает, что при Хруще, что при нынешнем.
— Да ты чё, Ёл, я всего-то два раза в Америке был, во Франции два раза и в Италии два. Ну и в Англии два. Польша не считается, — обиженно надувал губки Вознесенский.
— А Пушкин ни разу нигде. В «Путешествии в Эрзурум» написал: «Я бросился на другой берег и оказался в Турции. Впрочем, вчера этот берег захватили наши солдаты, и я снова скакал по России».
— Смешно. Только сам ты, Ёл Фёдч, уже давно выездной. И Китай, и Египет, и Чехословакия, и Франция.
— А я и не корчу из себя постраданта! Не то что наш Андрюша. Который при этом — и нашим, и вашим, и конным, и пешим.
— Кто, я?! Каким еще конным и пешим?!
— Таким!
И так далее, слово за слово, стулом по столу.
Когда возвращались домой, Арфа говорила:
— А если уж честно, мне никогда этот Большой Каретный не нравился. Антисоветчики исподтишка. Если уж ты анти что-то, так выступай с открытым забралом, а не корми стукачей. Извини.
— Что «извини»? я что, стукач?
— Извини меня за это «извини». Ну, Ветерок, не дуйся. Слышишь? Дуй, но не дуйся.
И в такой обстановке полуразрыва с Большим Каретным они полетели во Францию получать пальму Каннского фестиваля. На ривьере царил рай, все цвело и пахло, в холодном еще море они плавали под веселые аплодисменты участников и просто зевак: браво, ле рюс! Председатель жюри им сразу не понравился: какой-то малоизвестный писатель, больше похожий на мафиози, с сигаретой в длинном мундштуке, зажатом в зубах, будто он хочет его перекусить, в толстом пальто, несмотря на теплынь, с наглым взглядом, который он не удосуживался подарить ни Зархи с его «Карениной», ни Незримову с его «Голодом», зато стелился перед Форманом с его дурацкой «Панёнкой», и Рождественский, представлявший в жюрях наш СССР, сразу сообщил Эолу:
— Они, бэ-бэ-лин, собираются этому че-че-че-ху дать, потому что у них в Чехословакии какая-то там Пэ-пэ-ражская весна.
Луи Маль тоже жюрикал, но этот хмуро признался, что на жюри давят со всех сторон и вообще непонятно, что происходит, по всей Франции забастовки, уровень жизни в стране самый высокий в мире, а народ бунтует, студенты совсем озверели, заразились китайской культурной революцией, бьют замшелых профессоров, играют в баррикадки, Париж вообще сошел с ума, в ночь сразу после открытия кинофестиваля там произошла чудовищная драка студентов с коровами.
— С кем?
— Так у нас называют полицейских.
Арфе дико понравилась фраза, написанная на одной стене в Каннах:
— Смотри, Ветерок, это значит: «Звонит будильник: первое унижение дня».
