На сцену выскочил и Полански, схватился за руки с Трюффо и Годаром, и все трое вознесли объединенные руки вверх, словно только что взяли Рейхстаг. Луи Маль тоже выскочил и принялся их стыдить. Полански закричал, чтобы все члены жюри вышли на сцену и проголосовали либо за отмену фестиваля, либо за продолжение. С некоторой неохотой его призыву поддались Моника Витти, французские писатели Клод Авелин и Жан Лескур, англичанин Теренс Янг, швед Ян Норландер, хорват Велько Булайич, немец Борис фон Боррецхольм и наш Роберт Рождественский. Голоса разделились поровну, но к голосованию присоединились Трюффо и Годар, и в итоге большинство оказалось за отмену фестиваля. Маль кричал, что Трюффо и Годар не члены жюри, но его никто не слушал, всех охватило безрассудное ликование: ура, и тут революция!
— Зарезали, сволочи! — скривился Эол, а зал уже вставал петь «Марсельезу». А самое смешное, что Арфа в восторге тоже запела вместе со всеми.
— Ты-то чего? — возмутился Незримов, но тотчас ему стало смешно от всего этого цирка и оттого, как задорно распевала его невеста:
— Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! Marchons, marchons!..
И он от души расхохотался.
— Чего ржем? — возмутился Лановой.
— Зато теперь можно будет говорить, что я бы победил, если бы не эта клоунада.
Сейчас Марта Валерьевна шла по Английской набережной, на которой два года назад грузовиком поубивало много людей. Ницца нравилась ей гораздо больше, чем Канны, и Эол Федорович тогда, накануне их свадьбы, согласился с тем, что лучше было бы проводить фестиваль здесь, и набережная Круазетт не производила такого же впечатления, как Променад дез Англэ. С каким же смешанным чувством они гуляли тут в день, когда внезапно свинтили тот фестиваль! С одной стороны, досада: «Голод» не показали, не оценили, не дали награду, а с другой — было бы хуже, если бы показали, недооценили, ничего не дали.
Зато, вернувшись в Москву, Незримов каким-то невероятным способом договорился об их фантастическом свадебном путешествии: Женева, Цюрих, Базель, Париж! В те времена даже помечтать о подобном многие сочли бы головокружительной глупостью.
И вот оно — 12 июня 1968 года, столь важный день жизни. Невеста в изысканном белом платье без излишеств, элегантная, как принцесса, и даже не только в фигуре, но и в лице появилась красота, хоть и неяркая, но все же привлекательная. О, это свадебное платье — один из шедевров блистательного Лундберга, бывшего блокадника, на премьере «Голода» сунувшего Эолу свою карточку:
— Ради такого кино для вас сделаю бесплатно.
Не бесплатно, но за смехотворную цену он это сделал. Такому платью завидовал весь Грибоедовский — первый московский Дворец бракосочетания, очередь в него выстраивалась за много месяцев до, Эолу и Арфе не сделали никаких поблажек, и они честно эту очередь выстояли. На женихе — светло-серый летний костюм, купленный в Ницце на распродаже, но об этом рот на замок, потому что качество выше всяких похвал.
— Васька, черт, кончай злиться! — позвонил жених Шукшину. — Никого другого на своей свадьбе видеть не хочу в качестве свидетеля.
И свидетель оказался лысый — Шукшин тогда снимался в эпопее «Освобождение» в роли лысого маршала Конева и решил подшутить — явился в виртуозном гриме, не догадаешься, что человек на самом деле не лысый.
— Вот тебе еще один знак, что мне надо про Ленина снимать, — засмеялся Незримов.
Шукшин уже окончательно перешел к Федосеевой, у них родилась дочка Маша, а вторая обитала у Лиды в животе в ожидании скорого появления на свет. Свидетель лысый, жена свидетеля с огромным животом. И это было так весело, что без конца смеялись, особенно потому, что Эол помирился с Васей, которого очень любил.
У невесты свидетельницей стала ее учительница французского в инязе Вера Павловна Арно, маленькая, с тонкими губками и ироничным взглядом. Во время всей свадьбы она печально смотрела на Сашку Ньегеса, не иначе влюбилась в него. Он был один — не с кем оставить малыша, — сердился, что не его взяли свидетелем.
— Да пойми, как еще я мог помириться с Васькой!
— Тебе Васька дороже, чем я? Ну-ну.
— Да ладно тебе, Санёк, ведь знаешь, что у меня самый любимый человек ты. Про нас даже одна писательница написала, что мы того самого.
— Что за хрень? Какая писательница?
— Одна чешская. Вероника Новак.
— Все еще допекает?
— Не будем об этом в такой день.
В других гостях свадьбы фигурировали все, с кем довелось работать: Касаткин, Жжёнов, Петров, Баландин, Беседина, Тихонов, Коренев, Нифонтова — человек тридцать. Стасик Ростоцкий со своей Ниной Меньшиковой. Многие не смогли вырваться со съемок, в том числе почти весь Большой Каретный, занятый в Одессе на фильме «Один шанс из тысячи», первой и последней режиссерской работе Кочаряна. Там, в Одессе, оказались задействованы и Тарковский с Макаровым в качестве сценаристов и худруков, и Солоницын с Гринько, и, разумеется, сам Кочарян, о котором пошел слушок, что он смертельно болен, врачи — месяц-другой, не больше. Грустно. Высоцкий тоже отсутствовал — снимался в Красноярском крае, в «Хозяине тайги». Арфа сказала:
