Осенью — нечаянная радость: Лысуха отправился по окрестностям Цюриха и повстречал огромную массу пролетариата в лице отборных белых грибов, в темно-коричневых шляпах, с белыми пузиками. Несколько дней он мешками таскал их домой: «Надюша, не пьёпадем!» Варили супы, жарили с луком и картошкой в сметане, мариновали, сушили с поистине революционным энтузиазмом. Глупые швейцарцы не понимают толк в грибах, и это архипрекрасно. Уже зимой он скучает по будущей осени, когда снова начнется сезон борьбы с беляками, еще не зная, что в ближайшем будущем его ждут беляки иные и схватки с ними будут кровавыми! Что? Революция в России? До нее как до вершины Монблана. Лучше потратить годы и организовать революцию здесь, в центре Европендии, взять швейцарские банки, самые жирные, самые сливочные во всем мире. Здесь его, нового Бонапарта, увидят со всех концов Вселенной. Великая швейцарская социалистическая революция перекинется сначала во Францию, потом в Германию, в Италию, а далее везде. Союз социалистических государств Европы в чудовищных сражениях побеждает Англию и Испанию, бросает вызов Северо-американским соединенным штатам, и там тоже вспыхивает революция...
И вдруг посреди головокружительных мечтаний — российский наглый Февраль-17. И все сразу рухнуло. Извольте в Россию, господин Фульк, захватывать там власть, а не здесь валять дурака и собирать грибы. Там, в этом расейском зловонии, вас ждут охреневшие массы с дикими мордами, голодными до жратвы и крови, хлеба и зрелищ...
Проведя месяц в прекрасной Швейцарии, на десерт отправились в Париж, где наконец можно было окунуться в первые годы любви Фулька и француженки. Красный май не перерос в красный июнь, а в середине июля о событиях парижской весны напоминали только граффити — ничего не требовать, ничего не просить, а взять да захватить; искусство умерло, не пожирайте его труп; ты меня любишь? скажи это с булыжником в руке!..
Парижский чипок оказался не из тех, кого можно именовать чипком. Валериан Александрович однажды видел Ленина лично, ибо в двадцать лет уже вступил в партию и работал в Московском горкоме с 1922 года. Многие люди склонны здесь, в Париже, искать следы так называемой любви Владимира Ильича и Инессы Теодоровны, но Валериан Александрович категорически отметал всякие нездоровые доводы, считая, что вождь мирового пролетариата оставался верен своей супруге, а Арманд являлась крепкой чете Ульяновых-Лениных доброй подругой и соратником в революционной борьбе. Чрезвычайный и полномочный посол СССР во Франции принимал Эола и Арфу в роскошнейшем дворце «Отель д’Эстре», рю де Гренелль, 79, где тогда все еще размещалось советское посольство, водил по изысканно обставленным залам дворца, где во время возведения моста Александра III через Сену останавливался последний русский император, где после установления дипотношений с СССР жил Красин, где нужно непременно подольше постоять перед старинным гобеленом с подвигами Александра Македонского, полюбоваться картинами Айвазовского и мебелью Людовика XIV. Ничего дельного по заданной теме бывший постпред СССР при ООН не подбросил.
В Париже их поселили в квартире на бульваре Распай, и, как психически нормальные люди, первые десять дней Эол и Арфа вообще не думали о Лысухе и его бабах, а наслаждались жизнью, городом на Сене, любовью, молодостью, счастьем. Валериан Александрович своим вниманием не допекал, и вообще казалось, никому нет дела, занимается ли режиссер Незримов проработкой образа Ленина, или ему пофиг до него. Но Эол Федорович, как человек ответственный, все же сам вспомнил, кому и чему он обязан медовым месяцем в Европе. Фульк прожил во Франции в общей сложности около четырех лет, в Париже около трех, в скромной квартире на улице Мари-Роз, изучал опыт Парижской коммуны, чтобы не повторить ошибок коммунаров, их оборонительной позиции.
— А знаешь, Ветерок, мне почему-то кажется, он, как и мы, только ради приличия тут занимался революционной деятельностью.
— Да конечно! Большую часть времени, как и мы, шатался по Парижу и окрестностям, наслаждался жизнью. Хотя... Он, в отличие от нас, конечно, до фига тут вкалывал, писал и писал.
Когда они наконец сподобились отправиться на Мари Роз и встали напротив дома номер 4, глядя на типично парижские османовские узорные балкончики, Эол вздохнул:
— А вообще-то он был счастливчик. Три года в таком доме, пусть и в небольшой квартирёшке, в центре красивейшего в мире города. Пятнадцать минут хода до Люксембургского сада и Пантеона...
