В самой квартире на втором этаже шел ремонт, компартия Франции, давно уже выкупившая помещение, по-своему встречала апрель 1970-го, мемориальное жилье готовилось стать музеем-квартирой, старичок коммунист улыбчиво провел их показать две комнаты, кухню два на два, не роскошное, но вполне сносное жилье, подавляющее большинство граждан земного шара живет гораздо скромнее, а здесь, даже учитывая, что жили втроем — Володя, Надя и теща, — вполне просторно. А всюду пишут: «крошечная квартирка на Мари Роз». И здесь он жил целых три года. В Париже. Любой бы согласился оказаться на его месте. Вон Незримову так и не удалось выпросить поездку сюда для Сашки Ньегеса, хотя тому, как будущему сценаристу, полагалось бы. И Касаткину надо здесь побывать, как оператору. Так нет, хренушки. А этот валуй жил себе поживал и не собирался в Россию.
Вдруг он снова ощутил приступ странной тошноты, как когда увидел фотографии куриного профиля француженки.
— Что такое?
— Не знаю, милая, тошнота какая-то... Не волнуйся. Сейчас пройдет.
Потом, когда, отказавшись от прогулки по любимому ленинскому парку Монсури, шли в сторону Люксембургского сада, Незримов вызверился:
— Вынужден был жить в Париже! Ети его мать, бедняжечка! Томился в эмиграции. Обязан был спать в огромной кровати, в просторной комнате на чужбине.
— Да ладно тебе, милый, зато благодаря ему мы целый месяц в Швейцарии и столько же тут проведем.
— Тошно, понимаешь? Я снимал кино о героях, о тех, кто погибал на фронтах, кто спасал людей в ледяных палаточных операционных, кто подставлял свою грудь под снаряды на Бородинском поле, кто прошел через ад блокадного города, носящего его имя. А тут вместо героя мне подсовывают политического авантюриста, который вообще мог бы остаться в семнадцатом году в Цюрихе и худо-бедно доживать свой век на альпийском воздухе!
— Откажись. Ну что тебе сделают? Не расстреляют же.
— Коготок увяз.
— Или делай кино по-честному.
— Не дадут.
— И уйдешь красиво. Сам же к такому варианту склонялся. Как бы ты ни поступил, я с тобой, знай это!
В следующий раз затошнило, когда они бродили по кладбищу Пер-Лашез. Сопроводить их по городу многих великих мертвых взялся наш культурный атташе посольства, смазливый малый, то и дело поглядывавший на Арфу, и Эол не мог понять, то ли она ему нравится, то ли он думает: что этот режиссер в ней нашел? В любом случае у Незримова кулаки спрашивали: ну когда же? Войдя через главный вход, они стали знакомиться с надгробиями. Россини. Мюссе. А это барон Осман, создатель нового облика Парижа во второй половине девятнадцатого века, имел немецкие корни, и, что примечательно, немецкая фамилия Хауссманн, которая по-французски читается как Осман, переводится как «человек домов», и он всю жизнь занимался домами — бывает же такое, удивительно! Это? Просто памятник всем мертвым, обобщенно. Скульптор Альбер Бартоломе. Впечатляет. Жутковато становится, когда подумаешь, что ты следующим шагнешь туда, в черный зев. Направо, пожалуйста. Этот в шапочке — Жерико. На постаменте барельефно его знаменитый «Плот Медузы». Беллини. Всё в цветах? Шопен. Он всегда в цветах. Любят. Весь похоронен здесь, а сердце — в Польше. Передвигаемся влево. Да, действительно настоящий город, с названиями улиц и авеню. Комедиограф и баснописец рядышком лежат — Мольер и Лафонтен. И улица, заметьте, их имени. По ней дойдем до наполеоновских маршалов. Вон они. Массена. Даву. Ней. Сюше. Там? Нет, это не храм, а крематорий. И выходим к стене коммунаров. Вот ваша могила. То есть не ваша, а Поля Лафарга и Лауры Маркс.
Эол ожидал, что его затошнит здесь, но нет, все прошло спокойно.
— Стало быть, здесь они встретились впервые...
— Одна из версий.
— Но самая романтичная.
Незримов стал ходить вокруг, примеряясь, как станет снимать. Разумеется, не здесь, такую могилу можно спокойно организовать и на «Мосфильме». Красное перо на серой шляпке. Она подходит, знакомится, рдеет от удовольствия видеть того, кого взахлеб читала из рук деверя, ставшего ее любовником. Вот сейчас затошнит. Нет, миновало. Двинулись вдоль стены коммунаров. Вот здесь их расстреляли без суда и следствия как не сдающихся. Сто сорок семь человек. Впечатляющий барельеф, тоже работы Бартоломе, родина-мать пытается заслонить собою от пуль этих не сдающихся, а их лица уже растворяются в стене, в небытии. Гениально, не правда ли? Рядом много деятелей коммунистического движения: Барбюс, Кашен, Вайян-Кутюрье, а вон там сравнительно новенькое захоронение — Морис Торез.
— О! Я как раз в институте его имени учусь, — оживилась Арфа. — Хочу посмотреть.
Ничего особенного, обычное черное надгробие. Могила Эдит Пиаф тоже ничем не выделяется, а можно было бы постараться. Здесь у нас еврейский участок. Амедео Модильяни. Записочки ему пишут, как видите.
— Могильяни... — тихо промолвила Арфа.
