Фото, показанные Геннадием Алексеевичем, мгновенно отрезвили пылкую и ветреную голову Эола. На изображениях анфас и в профиль, сделанных в российской кутузке в 1913 году, когда ее арестовали за подпольную работу, Незримов увидел безобразную дамочку стервоидного типа, с ненавистью сверлящую объектив злобным взглядом, особенно отвратительную в профиль, похожую на курицу.
— Это она? — недоверчиво спросила Арфа.
— Она, а кто же! — усмехнулся чипок. — Правда, на курицу похожа? Француженки чаще всего куры, а французы — истинные петухи. Не зря у них символ галльский петушок.
— Да как же такая покоряла сердца? — не могла справиться с удивлением Арфа.
— Готт вайсс, — ответил Геннадий Алексеевич. — Четыре ребенка от старшего брата Арманда, потом еще один, от младшего. Воображала себя Клеопатрой... А вот полюбуйтесь ее фоточкой последнего года жизни, тут ей сорок пять. На лице явные признаки псориаза, кожного заболевания весьма неприятного вида.
Взглянув на фотографию, Эол невольно представил себя Фульком, которому нужно ложиться в постель с этой женщиной, и в то мгновение его впервые охватила неведомая доселе душная тошнота.
В тот вечер они все основательно напились, потчуемые радушным чипком, и даже остались ночевать в одной из комнат посольства, но в ту ночь ничего не было, потому что Эолу все время мерещилась псориазная француженка, и тошнота подкатывала к горлу.
Потом чипок устроил им незабываемое катание на плоту по стремительной Ааре, в пластиковых шлемах и пенопластовых латах, лихо обходя опасные повороты и скалы, до самого Базеля, где Ааре впадает в главную реку Германии.
— Батюшка Рейн! — воскликнул Геннадий Алексеевич. — Исполать тебе!
И запел про «из-за острова на стрежень». Из Базеля возвращались поздно на машине, счастливые, полные ярчайших впечатлений, забывшие о главной цели своей поездки в Швейцарию, и Незримова ни разу не посещала тошнота.
Лишь когда через неделю перебрались в Цюрих, где чипок поселил их в уютной квартирке на Лойенгассе, окна которой выходили на игрушечный дворик с фонтанчиком под кленами, а на стене красовалась надпись «Eros», вернулись к теме. От их дома в двух шагах, на Шпигельгассе, жил Фульк, и они чувствовали его дыхание, его сердцебиение, неутомимую работу мозга.
Итак, что мы имеем? Под правым боком — фригидная жена, страдающая базедовой болезнью и оттого пучеглазая. Под левым боком — сексуальная маньячка любовница, периодически посещаемая псориазом, с безобразными коростами на коже, время от времени выползающими и требующими лечения. Кстати, возможно, в Кларане у нее не было любовников, она просто не хотела показываться на глаза Лысухе, не то ужаснется и разлюбит.
Все поворачивалось по-другому, любовный треугольник, как ржавчиной, обрастал болезнями, которые входили в сюжет на правах отдельных персонажей — пани Базедка и мсьё Псориаз. А тут и еще двое, спутники самого Фулька, — синьор Атеросклерози и герр Гастроэнтерит. О, если бы их ввести в будущий фильм! Кто кого будет играть? Фаина Раневская в роли пани Базедки, жалостливая, приходит к Крупской и сама не рада, извиняется: «Мне вас так жаль, милочка, но что я могу поделать? Меня посылают!» А кто Псориаз? Сергей Филиппов, намазанный перемолотой клюквой, с брезгливым ртом и злыми глазками: «К Ленину захотела? Сиди дома, курица!» Атеросклерози — Георгий Францевич Милляр, загримированный под Кощея Бессмертного, гугнивый: «Ну что, Вовочка, болит головочка? Еще и не так заболит!» Гастроэнтерит почему-то высвечивался в виде Васи Шукшина с его постоянно набегающими на лицо гримасами боли, как когда внезапные рези в животе: «Больно? А думаешь, мне не больно? Я за народ страдаю, а ты его по башке!» Это было бы гениальное кино, Ветерок, только оставь идею для другой исторической личности. А как было бы эффектно: вот они едут в одном купе в Россию, в пломбированном вагоне, Лысуха с женой и любовницей и четыре их болезни, разговаривают, ругаются, даже дерутся, мирятся, смиряются друг с другом, вновь бранятся... Такого экстравагантного хода еще не знал мировой кинематограф.
В Цюрихе Фульк засел с 1916 года, полагая, что надолго. Летние купания в Лиммате и Цюрихзее пошли на пользу его здоровью. Вот он в исполнении Аполлинарича плывет по хрустально-чистым альпийским водам, а Милляр и Шукшин по бокам: «Вылезай! Мы сейчас утонем! Без нас останешься!» «Вот и пьекьясненько! И тоните себе к лешему!»
