Танки идут по Праге
В закатной крови рассвета,
Танки идут по правде,
Которая не газета...
Закончив, он предложил выпить за наши сердца, по которым проехали танки, проехавшие по Праге, и тут не все его беззаветно поддержали, Высоцкий пить согласился, но брякнул, что гусеницы пролязгали мимо его сердца, и защитники Пражской весны было на него окрысились, но Незримов перевел стрелку на себя:
— Наши танки в Чехословакии спасли мир от Третьей мировой. А их облаяли со всех сторон. К тому же там были не только советские войска, но еще и польские, венгерские, болгарские, немецкие, а виноват, как всегда, рус Иван! Или скажете, в сорок пятом тоже не надо было вводить войска в цивилизованную Европочку? Чтобы не поцарапать красивые домики.
— Понятно, Ёлкин, откуда ноги растут, — зло сверкал праведными молниями в ночи Аксенов. — Орденок-то тебе — тот самый товарищ Мазуров, который и задушил пражскую свободу. Лично я бы из его кровавых рук...
И тут, словно по приказу командира, все аксеновцы накинулись клевать Эола: да он же у нас теперь ленинец, с ладони у Брежнева ест, по ленинским местам катается, по полгода в Швейцарии, полгода во Франции, так сказать, по заданию партии и по велению сердца, скольких шпионов разоблачили, Ёл Фёдыч?
— Друзья, как вам не стыдно! — пытался вмешаться Кочарян, но от него отмахивались: не мешай кусать!
— Да идите вы в звезду! — взвился потомок богов, готовый дать в рыло каждому, кто подсунется ближе, чем на расстояние короткого в челюсть. — Левон, Инна, я вас очень люблю, и многих других, но уж извините, на Большой Каретный мы больше ни ногой!
— Вот и проваливай! Беги на Лубяночку! — гавкнул Аксенов, и на другой день утром Эол Федорович разглядывал фингал под глазом и разбитую губу:
— Хорошо дерется, сволочь. Но я ему врезал. Ты видела? Думаю, он сейчас точно так же на себя в зеркало любуется.
— А я говорила, не надо больше ходить на этот Дурной Каретный, там какая-то стала атмосфера нездоровая. Мне лично слово «диссидент» не нравится.
— Там нет диссидентов.
— Там они время от времени попадаются. Твой вчерашний соперник по дуэли — типичный диссидент.
— Это ясно. Как ясно и то, что завтра на премьеру «Мертвого сезона» не идем. У нас у самих мертвый сезон наступает. И до моего дня рождения вся эта косметика тоже не пройдет.
Бог с ним, с днем рождения, а вот как идти на очередное вручение? В тот же день, когда он с любовью разглядывал себя в зеркале, пришла еще одна радостная новость — премия братьев Васильевых.
— Ёлкин-Палкин! Очередной зигзаг удачи! — воскликнул Незримов, памятуя о приглашении его и Арфы на премьеру новой комедии Рязанова с таким названием. Радость, охватившая его после приятного телефонного звонка, мгновенно сменилась тревогой: уж слишком звонко посыпались на него эти зигзаги, не к добру, за все ведь придется отчитываться, и очередной приступ тошноты подкатил к горлу. Что за хрень? И впрямь должно бы Арфу тошнить, а она все никак, и время от времени тошнит его, а не ее.
В газетах:
«Государственная премия РСФСР имени братьев Васильевых за 1968 год присуждается:
1. Незримов Эол Федорович, режиссер; Ньегес Александр Хорхевич, автор сценария; Касаткин Виктор Станиславович, оператор; Жжёнов Георгий Степанович, исполнитель роли хирурга Григория Шилова, — за художественный фильм “Голод” (1968) производства киностудии “Мосфильм”...»
Вторую получал режиссер Левицкий за научно-популярные историко-революционные фильмы, в том числе и о Ленине, третью — Гунар Цилинский за роль разведчика Николая Кузнецова в фильме Виктора Георгиева «Сильные духом», где, кстати, тоже Вика Федорова в главной роли снималась, которая у него в «Голоде» певица Роза. Вот незадача — два фильма получили премию, а ей ни от одного не перепало!
Удивительно, премию братьев Васильевых, создателей легендарного и обросшего анекдотами «Чапаева», учредили лишь в позапрошлом году, по три штуки в год. Первыми получили Ромм и его команда за «Девять дней одного года», Столпер и Симонов за «Живые и мертвые» и Тяпкин и Фрадкин за научпоп о Ленине. В прошлом году — Вася Шукшин со товарищи за «Ваш сын и брат», Ефим Учитель за документалку и еще пятеро гавриков за научпоп «В глубины живого». А в этом году — он, Незримов, со своими Ньегесом, Касаткиным и Жжёновым! В это просто не верилось.
— Здрасьте, не верится ему! А я тебе говорила, что, как только ты на мне женишься, на тебя посыплется из Корнукопии.
— Откуда?
— Темнота! Рог изобилия. По-латыни «Корнукопия».
— Слушай ты, Корнукопия, иди-ка сюда. Иди-ка, иди-ка. Сыпани-ка мне детишку из своего изобилия!
Она по-прежнему возбуждала его своим голосом — и когда сообщала что-то умным тоном, и когда баловалась, и когда таинственно стонала под его ласками, делая бога ветра неистовым, бешеным, звериным.
И он никогда в жизни не посмел бы поведать об этом кому бы то ни было, даже Господу Богу, в которого убежденно не верил. И гордился тем, что Его нет, так, будто в том была его собственная заслуга.
— Но что же мы будем делать с твоими украшениями? Ведь вручение через пять дней!
