— А кто их еще отцунамит, кроме меня?!
— Если тошно тебе, пойдем отсюда.
И они ушли под злое шипение зрителей, собравшихся насладиться последним киношедевром ушедшего в мир иной Ивана Грозного. На улице, прислонившись спиной к фонарному столбу, белый как снег Незримов долго вдыхал и выдыхал морозный московский воздух, покуда тошнота не прошла.
— Надо к врачу, Ёлчик, — беспокоилась любящая жена.
— К какому врачу, Марфуша? Какой врач способен излечить бездарность? Которая нас со всех сторон... Окружает... И которой все... Восторгаются...
«То и дело приходится с удивлением слышать неверные обвинения: крикливо, оглушительно шумно, суетливо, по-театральному многоречиво. Верно ли это? Не думаю. Более того, убежден в обратном — в том, что личные творческие особенности Пырьева, свойства его художественной одаренности нашли в экранизации великого романа Достоевского наиболее благоприятную, родственную им основу для своего наивысшего проявления. А некоторые обвинители, к примеру небезызвестный режиссер Незримов, брезгливо воротят нос, да еще словцо гадливое придумали: пырьевщина», — читал через несколько дней Эол Федорович в статье Мачерета.
— Ишь ты, «небезызвестный»! А сам-то какой? То-то и оно, что безызвестный.
Глава восьмая
Страшный портрет
Идею «Портрета» подбросил Ньегес. После состоявшейся наконец премьеры «Андрея Рублева» в Доме кино, естественно, грянула грандиозная попойка, на которой Кочарян спрашивал, почему Эол и его очаровательная жена перестали к ним приходить на Большой Каретный. Тарковский фыркал, что теперь, когда его фильм разрешили, он ему разонравился, а Конквистадор вдруг после очередного тоста сказал Незримову:
— А я тебе скажу, почему тебя тошнит. Никакой Сартр тут ни при чем. Это все Ленин. Не надо нам про него снимать. Не на-до! Ты повесть Гоголя читал? «Портрет».
— Читал когда-то.
— А ты перечитай.
И через пару дней Эол уже звонил ему:
— Сашка, ты гений! Делай сценарий. По своему усмотрению. Только пусть все в наши дни происходит. Или как ты думаешь? Я даже вижу идею по поводу того страшного старика. Он не старик будет, а примерно как Ленин в семнадцатом году, под пятьдесят.
— Вон ты куда... Понимаю... Только это снова будет непрохонжонков.
— Главное, пиши, а там поглядим.
В четверг, 13 марта, Марте исполнялся двадцать один год, и по всем законам сволочизма именно на этот день эсерка назначила порку сценария фильма «В Россию!», и, сколько ни уговаривал Незримов перенести на другой день, ни в какую.
Ох, как же их топтали! Завсектором кино отдела культуры ЦК КПСС Филипп Тимофеевич Ермаш начал еще ничего, довольно мягко, ему в целом понравилось: «Необычно, смело, ярко — но... как бы это сказать... не слишком ли смело, товарищи, не слишком ли необычно? Ведь речь идет не о рядовом персонаже истории, а о величайшем из величайших, о том, на кого мы равняемся, а тут жена плюс любовница, плюс болезни, да и не доказано, что с Инессой Арманд связь имела любовный оттенок, нам надо решить, надо ли это все оставлять так, как в сценарии товарища Ньегеса». «Конечно же не надо и ни в каком случае нельзя! — взялась основательно драконить «В Россию!» заместитель главного редактора Главной сценарной редакционной коллегии Элеонора Петровна Барабаш. — Нас никто и нигде не поймет, если мы пополним лениниану образом вождя мирового пролетариата, мечущегося между супругой и возлюбленной, да, я понимаю, что Ильич был человек и ничто человеческое, так сказать, но есть же чувство меры, как можно, чтобы он жаловался Надежде Константиновне, что Инесса Федоровна его разлюбила и не хочет ехать из Кларана к нему в Цюрих, что за бредятина, я вас спрашиваю! А уж эти сомнения в том, что ему вообще надо или не надо ехать в Россию, где началась февральская революция...» Начальник Главного управления кинопроизводства с хорошей фамилией Шолохов начал с гневного вопроса: «Кто вообще дал право? Я спрашиваю, кто дал право?!»
— Ну, кривичи-радимичи, понеслось! — пробормотал Незримов.
