Новак не стал петь гимн, но бомба замедленного действия уже погрузилась в его недра. Хозяйка дачи неуклонно подливала ему разные напитки под видом своего великодушия к пасынку. Даже бехеровку заранее для такого случая припасла. Подвыпившая молодежь пустилась танцевать под пластинки, принесенные Володей и имевшиеся в фонотеке Незримовых: под «Битлз» и «Дип Пёрпл», под «Криденс» и Элвиса Пресли и даже ради уважения к родному Отечеству под недавно выпущенный сингл «Цветов»: «Поздно мы с тобой поняли, что вдвоем вдвойне веселей. Даже проплывать по небу, а не то что жить на земле», — и, кружась с женой в танце, Эол Федорович еще сильнее любил ее через эту песню, перед лицом угрозы их семье в лице Платона Новака. А тот лихо отплясывал, в медленном танце без стеснения целовался с Таней, потом перепутал ее и целовался с другой, Таня закричала, что уходит, но ушла только на берег пруда и там сидела Аленушкой, покуда Платоша не бросился плавать в пруду и брызгать в нее живой водой:
— Не злобься! Кому говорю, не злобься!
Потом он долго и фальшиво пел про дом муй и еле-еле дотянул до финала первой строфы, вопя петухом:
— Земе ческа домов му-у-уй! Земе ческа домов муй! Мой дом — Чехия! Ческа! Ческа! До того!
— Слушайте, он никогда раньше не был таким чехом, — смеялся Игорь Громыко, отцу которого, как министру иностранных дел СССР, подчинялась хозяйка дачи.
— Откуда такое чехонте? — удивлялся подвыпивший Ильинский-старший.
— Эол Федорович, — строго сказала Марта Валерьевна, — пора бы вашему сыну баиньки. Гимн пропет, Чехия спит.
— Вижу, — хмуро ответил муж и попытался как-то отвлечь сына от чешского национального самосознания к общемировому: — Платон Платоныч, вам бы прилечь, дорогуша...
Но национальное возобладало над мировым:
— Р-руки! Руки прочь от Праги! Руце мимо Прагу! Гляньте на этого челоэка! Такие, как он, задушили Пражскую весну! Пражске яро! Это реж-сер Незримов. Он издевался над моей матр-рью. Только за то, что она была чешшш... — И далее все в полном согласии с уже известным философским учением его покойной мамаши.
Потомок богов терпел, накаляясь, до тех пор, пока не была задета честь жены:
— Посмотри на свою нынешнюю, папаша! На эту Марту Апрельевну. Ни кожи ни... — Отцовская пощечина оторвала последнее слово.
Таня взмолилась, чтобы Эол Федорович отвез их в Москву. бунтовщика усадили в его собственное «индиго», которое он отныне, с достижением совершеннолетия, вполне мог водить сам, и по пути из варяг в греки злой и страшный душитель Пражской весны от души порадовался, что заблеванию подверглась не Эсмеральда, а несчастное «индиго», уже изрядно обшарпанное. Пусть сам отмывает. Или эта глупышка Таня, которая сильнее всех переживала, боясь навсегда потерять своего возможного будущего свекра, известного во всем мире киношника. Ближе к Черемушкам чех заснул, и Эол вместе с девушкой затащил хлопца в квартиру, в которой не был уже целую вечность. Здесь почти все оказалось по-старому, та же мебель, что когда-то он покупал вместе с Вероникой, прибавилось безделушек и, разумеется, всякой чехотни: плакатов про Пражскую весну, вымпелов с синим треугольником при белом и алом крылах, фотографий, среди которых Эол Федорович узнал остроносого Александра Дубчека, лохматого Милоша Формана, Ярослава Гашека с лицом, похожим на кнедлик, и все ту же пышногрудую красавицу, удивительно напоминающую Аниту Экберг, о которой пьяный совершеннолетний всхлипывал, укладываясь в постельку:
— Мама... Мамочка... Драга маминка!..
И стало так жалко и его, и оторванную голову, и даже задушенную Пражскую весну, что из глаз выкатились две слезы, и он поспешил убежать от этой жалости куда подальше, дабы поплакать в такси, но у подъезда рядом с «индиго» его ждала Эсмеральда: оказывается, Арфа Валерьевна помчалась следом, дабы отвезти мужа обратно. Всю дорогу они грустно молчали о том, что, по всей видимости, на смену чешской писательнице пришло молодое поколение, дабы жизнь медом не казалась. Лишь однажды Арфа усмехнулась:
— Остроумно этот стервец назвал меня. Марта Апрельевна.
А когда приехали на опустевшую дачу, она мудро произнесла:
— Да не робей за Отчизну любезную, вынес достаточно русский народ, вынес и эту дорогу железную, вынесет все, что Господь ни пошлет.
Глава десятая
Муравейник
Слетав ненадолго в Черемушки, она теперь вновь вернулась на берега своего самого любимого пруда, к своему лучшему в мире дому, отражающемуся в черных, безмолвных водах при свете луны. Часы по-прежнему шли назад и теперь показывали четыре часа ночи, но сие обстоятельство уже никоим образом не казалось Арфе каким бы то ни было странным. Она с удовольствием летела теперь в противоположную времени сторону. То есть назад, вспять, во временное навзничь.
