«Do not squander time — that is the stuff life is made of» — «Не разбазаривай время — это тот материал, из которого сделана жизнь». Настенные часы с такой надписью они привезли из Голливуда, точь-в-точь как в «Унесенных ветром», только не солнечные, а обычные, со стрелками, и теперь эти стрелки показывали половину пятого. Странно. Когда Марта Валерьевна начинала смотреть «Голод», на них было четыре. А прошло как минимум четыре часа. Но и на парижских часах часовая стрелка в виде Эйфелевой башни сидела между цифрами 4 и 5, а минутная в виде стрелы указывала строго на юг циферблата. И в компьютере часы показывали полпятого. А самое главное, что на часах в кухне, куда Марта Валерьевна легко переместилась в пространстве, имелись часы с ярко-красной секундной стрелкой, и эта стрелка спокойно себе вышагивала в обратном направлении. Ну дела!
Именно эти два слова она произнесла, узнав сорок пять лет назад о гибели чешской писательницы:
— Ну дела!
О, тогда она стала в тупик, не зная, как расценить происшедшее. избавление от назойливого издевательства? Безусловно. Ибо за две недели до катастрофы в небе над Читой на дачный адрес пришло письмо, содержащее тоненькую брошюрку о вреде абортов, кричащую: «Ты, дрищуганка! У вас нет детей, потому что ты делаешь один аборт за другим!» Но внезапная гибель обрывала череду пакостей, и чешская писательница мгновенно теряла все свои прозвища, возвращая себе имя Вероники Новак, просто женщины, а не постоянного кошмара.
— А зачем ты поедешь туда? Там есть ее мамаша и мамашин новый муж... Надо же, она ведь им свадьбу испортила, вот ведь персонаж!
— Платон просит, чтобы я поехал с ним.
— Объясни ему, что в этом нет нужды. Впрочем, твое дело.
И он все-таки полетел туда. Даже дал денег на похороны. Хоронили в закрытом гробу на Старочитинском, где — совсем уж мистика! — нашлась могила Иржи Новака, отца Вероники. Оказалось, после лагерей он встретил другую женщину и доживал свой век с ней в Чите. Бывает же такое!
— Убийца! — сказала бывшая теща и плюнула бывшему зятю под ноги, будто это он привел в действие взрывное устройство.
Незримов посмотрел на фотографию с черной лентой, установленную в зале кафе, где проходили поминки, и невольно усмехнулся: Вероника Новак двадцатилетней давности, еще яркая красавица, пробы к фильму «Кукла». Трижды взорвалась: в «Кукле», «Разрывной пуле» и теперь в жизни. А ведь теща права, это он взорвал ее. Потомок богов развернулся и зашагал прочь, в тот же день улетел в Москву, проклиная себя за то, что и впрямь зря согласился на просьбу Платона, можно было ограничиться деньгами.
Арфа встречала обидными словами:
— Ну что, оплакал свою незабвенную?
— Зачем ты так? — сжал губы Незримов.
Эта ссора оказалась по продолжительности как протазановская «Пиковая дама»: почти полтора часа.
— Прости меня, Ветерок, и впрямь глупо ревновать к бывшей жене, к тому же разорванной в клочья.
— Я тебя понимаю. Зря не послушался тебя. И впрямь незачем было туда мотаться.
На деревянную свадьбу он построил по ее просьбе деревянную баньку, из которой по мосткам можно было выбегать и окунаться в пруду. Мечта!
Казалось, теперь можно не ждать очередных подлостей со стороны чешской писательницы, но ее призрак продолжал витать, о ней говорили, пытались ее простить, снова ненавидели, вспоминая ее изобретательность в пакостях, и даже свалили на нее вину за то, что Госкино не одобрило затею с экранизацией Гашека: ведь на чешском же материале!
Незримов и Ньегес снова оказались на мучительном перепутье, их идеи не встречали одобрения, а главное, отовсюду почему-то исходил необъяснимый холодок. Даже от Герасимова и Макаровой. И грех жаловаться — нахватал благ советской цивилизации выше крыши.
Летом вдруг объявился Платон. С однокурсницей. Понятное дело, эта Таня заинтересовалась, кто его отец. Да ты что! а почему ты Новак? а познакомь! ну познакомь! И пошло-поехало, сначала зачастили, потом и вовсе приехали пожить до осени. Арфа в ужасе, Эол в недоумении. Таня выражала сплошные восторги, Платон вел себя на грани хамства, едва сдерживался. Покуда не взорвалась хозяйка дачи:
— Платон Платоныч, вы бы хотя бы раз мне спасибо сказали, а то сплошное «угу» да «угу», как филин какой-то. Когда вас спрашивают, добавить ли еще супу, надо говорить не «угу», а «сделайте одолжение, силь ву пле».
— А я вообще-то не у вас в гостях, а у отца, — взвился тот в ответ.
— У отца? Простите, вы у нас кто по паспорту? Платон Платонович Новак? У нас здесь есть Эол Федорович Незримов, а никакого другого Платона Новака не имеется. И к тому же я тут равноправная хозяйка усадьбы.
Опешив, Платон воззрился на отца. Потомок богов молча бледнел, сжав губы.
— Отец, скажи ей!
— Не ей, а Марте Валерьевне! — пришло в действие второе взрывное устройство. — Которая целиком и полностью права. Ты ведешь себя неучтиво. Так, будто мы у тебя в неоплатном долгу.
— А, так ты хочешь сказать, это я у тебя в неоплатном долгу? Танька, вставай, что сидишь!
— Скатертью дорога!
Когда Платон Новак с девушкой убрались восвояси, Марта Валерьевна с иронией произнесла:
