Малышев якобы уходит на работу, но прячется во дворе дома и осторожно следит за приёмышем. Тот отправляется в школу, подбирает в палисаднике спичечный коробок, торопливо сует в карман и, оглянувшись по сторонам, спешит уйти. Малышев продолжает слежку. Неподалеку окруженный забором недострой. Краб пробирается сквозь дырку в заборе и через какое-то время выходит оттуда, оглядывается по сторонам и как ни в чем не бывало идет дальше в школу. Дождавшись, когда он исчезнет из виду, Леонид тоже пробирается на участок законсервированного строительства и начинает поиски. А осень сыплет и сыплет золотом листьев.
Во второй половине дня Вася возвращается из школы, открывает ключом дверь квартиры, входит и с удивлением видит Малышевых, сидящих с грозным видом в комнате за столом.
— Ого! А вы почему не на работе?
— А мы отпросились. Заходи, Васенька, не стесняйся.
Краб уже все понял, хмурится, но пытается делать беззаботный вид:
— Анекдот новый...
— С анекдотом потом. Скажи, пожалуйста, тебе знакома эта вещь? — И Леонид вытаскивает из-за спины небольшой чемоданчик, ставит его на стол.
— Эта вещь? Впервые вижу.
— А может, хочешь посмотреть, что там внутри? — И Леонид открывает чемоданчик. В нем колечки, цепочки, деньги, не очень много, но все же.
Краб, шмыгнув носом, нагло напевает:
— Эх, кольца и браслеты, шляпки и жакеты разве я тебе не покупал?
За окном осень. Директор детского дома Муравьева разговаривает тет-а-тет с Гречихиным:
— Ну как же так, Вася? Ведь такие хорошие люди!
— Хорошие, — вздыхает Гречихин. — Да я бы им отдал потом. Заработал бы и отдал.
— И как же ты собирался искать отца?
— Ну как... Приехал бы на Крайний Север, устроился бы на работу. И потихоньку бы выяснил, где здесь работает Сергей Гречихин.
— Ведь ты же умный парень, Вася, а такую глупость... Кто бы тебя принял на работу, десятилетнего?
— Э, мама Даша, вы не знаете, как на Крайнем Севере нужны рабочие руки.
— Да ты хотя бы представляешь, какой этот Крайний Север огроменный?
— Представляю. Но там, говорят, все люди наперечет и все друг друга знают.
— Да не нужен ты своему отцу, понимаешь? Не ну-жен! А им — нужен. Понимаешь?
— Ну что уж теперь говорить. Теперь об этом поздно. Обратно мне к ним нет хода.
Гречихин играет во дворе детдома в футбол с другими ребятами. Тут один из них кричит ему:
— Эй, Краб! Глянь-ка!
Вася оглядывается и видит Малышевых. Некоторое время еще продолжает играть, пытается забить гол. Оглядывается и видит, что они не уходят. Медленно идет к ним. Подходит. Боится смотреть на них. Медленно поднимает голову и видит, что они смотрят на него без гнева.
— Мы вообще-то усыновили тебя, — взволнованно произносит Леонид.
— Иди собирайся, домой поедем, — говорит Рада и начинает моргать, чтобы не прослезиться. Смахивает с уголка глаза слезу.
— А как же...
— Обещаешь? — сурово спрашивает Леонид.
— Обещаю, — твердо отвечает Краб.
Рада подходит, обнимает его, прижимает к своим коленям. Неподалеку стоит Муравьева, сочувственно взирая на сцену примирения. Ветер срывает с веток последние осенние листья. Начинается дождь.
В сценарии у Ньегеса хеппи-энд отсутствовал, как и в первой новелле фильма. В третьей он тоже не намечался. И режиссер возмутился:
— Ну что за нуар у нас получается! Люди и так не спешат усыновлять детей, а тут и вовсе перестанут. Санечка, умоляю, перепиши конец «Осени».
И Конквистадор послушался, переписал так, что реж остался доволен.
— Хотишь, я и к «Зиме» хеппи-энд присверлю? — спросил Сашка как-то в конце ноября с таким видом, будто намахнул и теперь ему хочется каких-то бесчинств.
— В «Зиме» все нормально. Теперь как раз хорошо получается. В первой и третьей новеллах печальная концовка, а во второй и четвертой — полная благодать. А ты чего сияешь, как пистолет у матроса?
— У какого еще матроса?
— На станции «Площадь революции».
— А, у этого. А ты что, не слыхал, что Франко помер?
— Слыхал. И чё?
— Да ничё. Хрен через плечо.
Поначалу Эол Федорович не придал серьезного значения ни смерти диктатора Франко, ни восшествию на испанский престол короля Хуана Карлоса. В католическое Рождество режиссеру исполнилось сорок пять, но и когда отмечали, он не задумался о том, почему Ньегес так много говорит о переменах в Испании. Задумался же, лишь когда в новогоднюю ночь подвыпивший Конквистадор произнес пафосный тост за то, чтобы в новом году все изгнанники обрели возвращение на историческую родину.
— В Израиль, что ли? — рассмеялся Лановой, недавно пришедший вместе с Ириной из тесного семейного кружка в шумную и развеселую компанию.
— При чем тут Израиль? — возмутился Ньегес. — Испания!
— Конечно, Испания, — засмеялся Незримов. — Ведь перед нами не просто Сашка-сценарист. Пред нами потомок конквистадоров, благородный идальго, дон Алехандро Хорхе Лукас Эпифанио и прочая, прочая Ньегес.
— Так вы и впрямь идальго, Александр Георгиевич? — спросила Купченко.
