— Ты, я, Париж... Мы с тобой когда-то могли лишь мечтать об этом. — Он встает, надевает халат, подходит к окну, отдергивает штору. В окно вдалеке видна Эйфелева башня. — Мы в номере с видом на тур д’Эйфель! За это нужно немедленно выпить!
— Говорят, сейчас есть такие окна, в которых можно какой хочешь вид сделать, — без воодушевления говорит Татьяна. — Хоп — Эйфелева башня, хоп — статуя Свободы, хоп — Кремль.
Быстряков откупоривает бутылку, наливает в бокалы вино:
— Шато Марго. Хемингуэй так любил его, что внучку назвал Марго. Я нарочно прикупил для этой ночи.
— Небось, дорогое. Олег, ведь тебе уже сорок три года, а все в игрушки играешь. Дачки, тачки, Парижики, романтические ночи, Шато Марго... Если бы мы сразу после свадьбы завели ребенка, ему бы уже было четырнадцать лет.
— Тебе охота сейчас об этом говорить?
— А ты хочешь, чтобы я пела по-французски?
Поет:
— О, Шанз-Элизе! О, Шанз-Элизе!..
— А что, разве плохо? О солей, э су ля плюи, а миди э а минюи...
— Не плохо. И я бы с удовольствием распевала какие угодно песенки, если бы сейчас у меня под боком лежал наш сынок или дочка. Но нашим сынком стал твой БМВ металлик.
— Скажешь тоже!
— А что, нет? Противно смотреть, как ты с ним сюсюкаешь, гладишь его, воркуешь с ним. Только что попку ему не подтираешь.
— Зануда же ты, Носова!
— Я не Носова, я пока еще Быстрякова.
— Пока еще? Ну-ну. А знаешь что, айда на улицу? Помнишь, мы мечтали, как будем ночи напролет гулять по ночному Парижу?
— Не хочу. Спать хочу.
— Тогда я пойду один.
— Иди. Да не забудь там подцепить какую-нибудь парижаночку.
— Постараюсь.
— Ты же у нас такой неотразимый!
...Быстряков едет на своем БМВ по Москве.
— Только ты у меня остался дружок настоящий. Только ты меня понимаешь и любишь. Никогда не подведешь, заводишься с полоборота. Да, мой хороший! Везешь меня плавненько, и внутри у тебя уютненько, не то что дома. — Он целует руль. — Попку!.. Захочу — и попку буду тебе подтирать! И никто мне не запретит. Вот так!
Белоснежная пена крупным планом. Быстряков и Леночка сидят друг напротив друга в просторной ванне, в белоснежных хлопьях пены. На роль Леночки взяли Лену Кореневу, такую очаровательную в «Вас вызывает Таймыр», а недавно сыгравшую главную роль в «Романсе о влюбленных» у Андрона Михалкова-Кончаловского.
— Олежек, тебе хорошо со мной?
— Очень.
— А можно мне тебя спросить?
— Спроси.
— А вот вы с женой сколько лет вместе живете?
— Больше десяти.
— А почему у вас детей нету?
— Больная тема.
— Прости! Я дура, что спрашиваю. И чего я, в самом деле?..
— Да ладно, ничего страшного. Детей у нас не может быть, Леночка. Не получалось, не получалось, а в начале этого года диагноз: бесплодие.
— Вот оно что... Жаль мне ее.
— Да, ничего не скажешь, жаль ее.
— Олежек, а хочешь я тебе ребеночка рожу?
— Давай! Прямо сейчас, в ванну! За границей повальное увлечение — в воду рожают.
Эту сцену Незримов так и назвал: «Пена». Знал, что ее сто процентов выкинут. И потом подобный балласт, обреченную жертву цензуры, так и называл пеной, как Гайдай ядерный взрыв в финале «Бриллиантовой руки». И конечно же разговор Быстрякова с любовницей в ванне возмутил цензоров, потомок богов кипятился, доказывая, что ему необходимо было подчеркнуть, какой подлец Быстряков, и неожиданно пена в фильме осталась.
Вернувшись домой, Быстряков, бледный, осунувшийся, снимает пиджак, бросает его на диван. Срывает с себя галстук, швыряет его поверх пиджака.
— Пока все эти протоколы заполняли... Главное, все смотрят на меня и откровенно смеются. Злорадствуют! Иномарка оказалась в розыске! Делового человека щелкнули по носу!
Татьяна нисколько не разделяет горя своего мужа, смотрит на него с иронией:
— Бедный Олежек! Ну как же ты не проверил, что машина в угоне?
— Доверился старому другу.
— Разве у тебя есть друзья?
— Теперь одним стало меньше!
Он идет в ванную, снимает рубашку, швыряет ее в короб для грязного белья. Продолжает раздеваться.
— Господи! До чего же я рада, что его угнали!
— Конечно, ты рада! А как же!
— О, Шанз-Элизе! — поет Татьяна. — О-о-о-о, Шанз-Элизе!!! — Она берет галстук, расправляет его, вешает в шкаф. Продолжает напевать под мотив песни Джо Дассена: — Сю ля плю и сю ля плю, тю-тю-тю и тю-тю-тю...
Самое удивительное, что не успели снять эту сцену, как у Высоцкого и впрямь арестовали его БМВ. Он оказался угнанный! Незримов в ужасе нервно хохотал:
— Все мое начинает сбываться, уже не отходя от кассы!
Высоцкий, узнав о том, что и в фильме машина оказалась в угоне, нешуточно объявил:
— На тебе печать, Ёлкин, от тебя подальше держаться надо.
В закатных лучах солнца много грибов, Татьяна с матерью перебирают их.
— Зануда же ты, Танька, — говорит мать. — Довела мужика. А мужик редкостный.
— Дарю. А вон и он, легок на помине. На старом «жигуленке». На новую иномарочку еще не накопил.
Быстряков, какой-то странно веселый, приближается к ним:
— Привет грибникам!
— Здравствуйте, Олег Витальевич, — отвечает Татьяна.
Быстряков садится на корточки перед женой, берет ее за руку:
— Здравствуйте, Татьяна Геннадьевна.
