— А я даже на похоронах не присутствовал. Ты был? — спросил он Незримова.
— Если честно, нет. Он умер одиннадцатого июня, в тот день мы с Мартой разводились, — признался потомок богов. — А потом, на другой день, подали заявление на брак, и нам было не до похорон.
Всплывшая тема взбудоражила всех присутствующих, люди удивлялись, смеялись, а больше всех Джульетта:
— Федерико, вот тебе сюжет, чисто в твоем духе. Как люди до середины фильма ссорятся и ссорятся, в середине фильма разводятся, идут в ресторан, просыпаются утром в одной кровати, бегут снова жениться и дальше...
— Дальше жену назначают в Рим, а муж едет с ней, и они счастливы, — продолжил Незримов. — А последние десять минут фильма — виды прекрасной итальянской столицы, по которой они шастают, разинув рот от восхищения.
На роль Бунина, чтобы порадовать жену, Незримов взял старого знакомого, весельчака Славу Баландина. Ему уже, правда, перевалило за полтинник, но выглядел неплохо, похудел, осунулся, самое оно — Бунин. Идут по вечерней Ялте. Чехов как будто дремлет на ходу.
— Антон Палыч, вы спите, что ли? — спрашивает Бунин.
— Тсс! — вдруг открывает глаза Чехов. Они стоят возле балкона, закрытого парусиной. Там горит свет и видны силуэты женщин. Чехов тихо подходит ближе и громко произносит: — Голубчик! Вы слышали о страшном происшествии? Ужас! Чехова убили! У одной татарки. — Он хватает Бунина под руку и шепчет: — А теперь бежим!
Они бегут по улице, забегают в чей-то дворик.
— Ну и как это понимать? — спрашивает Бунин. — У какой еще татарки вас убили?
— Молчите! Завтра вся Ялта будет судачить о моем убийстве.
На другой день Чехов, проснувшись в своем ялтинском доме, выглядывает из окна и видит на улице человек десять прохожих, внимательно вглядывающихся в его дом.
— А точно или слухи? — спрашивает один прохожий, типичный задохлик.
— Точнее не бывает, — отвечает другой, вальяжный купчина. — У какой-то татарки. Муж застукал и убил. Насмерть.
Подходит еще один прохожий:
— Кого насмерть?
— А вы что, не слыхали? Да Чехова!
— Врете!
— Точнейшие сведения.
Чехов сгибается пополам от смеха. Толпа по-прежнему стоит возле его дома. Чехов подходит в шляпе, надвинутой на глаза, бороду прячет в поднятый воротник пальто.
— А его привезли или он там же, где убили? — спрашивает один из прохожих.
— Говорят, татарин не отдает труп, хочет над ним надругаться. Как Ахиллес над Гектором.
— Ну надо же! — восклицает какая-то женщина, кричит знакомой, проходящей мимо: — Агафья! Чехова-то убили! Слыхала?
— Слыхала, — отвечает та, остановившись. — Только не Чехова, а Куприна.
— Какого тебе Купрюна! Чехова, сказывают. А труп татарин-убивец не отдает.
— Труп уже здесь, — загробным страшным голосом произносит Чехов и открывает лицо. Зубы оскаленные, глаза жуткие.
Женщины кричат от испуга, а он походкой трупа медленно шагает к своему дому, входит во двор. Потом возвращается и предстает перед ошарашенной толпой в нормальном виде, улыбается:
— Да жив я, балаболки! Вранье это все!
— Но нет, это уж чересчурчик! — возмутился режиссер. — Комичности поубавить. «Труп уже здесь», но лицо не открывает и страшной походкой уходит в свой дом, а все, застыв, смотрят вслед.
— Свят, свят, свят! — крестится Агафья. — Кто это был?
— Покойник! — в ужасе произносит купчина.
— Да ладно вам ваньку ломать! — возмущается задохлик.
Яковлев очень волновался играть Чехова. До этого, в «Сюжете для небольшого рассказа» у Юткевича, он играл чеховского антипода, богатого, модного писателя Игнатия Потапенко, которого при жизни Чехова ставили гораздо выше Антона Павловича, обильно издавали, а потом благополучно забыли. Этого преуспевающего и самодовольного баловня судьбы играть было легко. А тут — Чехов! У Юткевича его играл Николай Гринько, любимец Тарковского, но Незримову в роли Чехова Николай Григорьевич категорически не нравился: только ростом соответствует, а во всем остальном — Чехов в расхожем понимании, унылый, умирающий, с глухим голосом, когда у Антона Павловича все подмечали красивый мужественный бас. Нет, Яковлев подходил гораздо лучше. Эол Федорович наставлял:
— Как играть? Берете своего Ивана Грозного, добавляете в него Ипполита из «Иронии судьбы», Стиву Облонского, которого лучше вас уже никто никогда не сыграет, и немного поручика Ржевского. Но ни в коем случае ни князя Мышкина, ни Панталоне. А главное — обаяния, побольше обаяния! Юмора. И доброты.
Но это уже после Италии, где Незримовы прожили полтора года на вилле Абамелек, объездили на сапожке все города плюс юг Франции. Упоительное время! Безрогую дипломатку завалили работой, и муж испытывал угрызения совести, основательно готовился к новому фильму, изучал все, что только можно, о Чехове, литературу ему выписывало посольство, любезнейший Николай Митрофанович не переставал радоваться и гордиться тем, что при нем подвизался столь выдающийся режик, в лепешку расшибался, желая во всем угодить. И жена его, Валентина Николаевна, источала сплошную любезность, хотя и малость надоедала своей общительностью и постоянной стряпней собственного производства.
