Отметив вдвоем Эолов день рождения, через два дня отправились в клинику Леона Шварценберга, четвертого мужа Марины Влади, который стал лечащим врачом Тарковского. Мезон-Лаффит, невыразимо обаятельный городок, расположенный на северо-западной окраине Парижа, примерно как наши подмосковные Химки. Там, в огромном доме Марины Влади, в последнее время угасал Тарковский. Милая Марина не погнушалась соседством с умирающим, хотя когда Андрей ненадолго приходил в себя после лошадиных доз морфия, он лишь несколько минут держался, а потом начинал душераздирающе стонать, прежде чем жена Лариса снова вколет ему обезболивание. В последнее время состояние еще больше ухудшилось, и Андрея перевезли в клинику. Когда Незримовы приехали, Марина ждала их там и тотчас усадила завтракать в отдельной столовой Шварценберга. Он тоже явился на пти дежёне, нисколько не похожий на еврея в обычном антисемитском понимании, скорее типичный удалец француз лет шестидесяти, Эол даже отметил его несомненное сходство с Жаном Маре. Влади вышла за него замуж чуть ли не в том же году, как овдовела, но ни у кого не шевельнулся язык осудить ее, все знали, что в последние годы Высоцкий не хранил ей верность. С этим онкологом Марина нашла свое настоящее счастье, и сейчас оба выглядели как влюбленные накануне дня свадьбы. Леон немного говорил по-русски и первым делом оповестил, что дни Тарковского сочтены, вопрос только в том, дотянет ли он до Нового года. А затем Марина сразу перевела стрелки разговора:
— Леон смотрел все твои фильмы. В восторге.
— Наверное, в особенности от тех, что про хирурга?
— Конечно. Говорит, что ты как никто сумел показать сущность врача. А я... Эх, Эол, как же я жалею, что снималась про Чехова не у тебя, а этого зануды Юткевича! У него Чехов жалкий, а у тебя торжественный. Он движется к смерти не уныло, а весело, с открытым забралом. Какой великолепный фильм у тебя получился, эта «Тина»! И название точное: кругом тина, но он в ней не тонет, а гордо плывет по поверхности. Даже не думала, что Яковлев сумеет так сыграть Чехова. Казалось, его предел — Потапенко, как у Юткевича, жуир и пройдоха. Ты настоящий гений, Эол! Бог ветра!
— Мне ни один человек не спел таких хвалебных од по поводу этой картины, как ты. Спасибо, дорогая Марина! — Незримов встал из-за стола и поцеловал хозяйке дома руку.
— А ви так хорошо сиграли ту девушкю в фильме про голёд, — сказал Леон и расквитался с Эолом, поцеловав руку Марте. Смутился и произнес: — Почему никто не ель фуа-гра? Он великольепен. Отведайте! Я правильно сказаль?
— Правильно, мой дорогой, только ударение на предыдущий слог. Он у меня только в ударениях слаб.
— Ну еще бы, — заступилась за Леона исполнительница роли Ляли Пулемет. — У французов все так четко, все на последний слог, а мы так напутали, что и сами порой не знаем. Я до сих пор не могу запомнить, танцовщица или танцовщица.
— И это при том, что в моем новом фильме она будет играть испанскую танцовщицу, — усмехнулся Незримов.
— О! — загорелись глаза у Марины. — Бог ветра! Возьми меня в свое новое кино! Хотя бы в эпизодик!
— Я и сам хотел предложить.
— Правда? О, как я счастлива! Вы с Тарковским два гения, хотя и диаметрально противоположные, а ни тот ни другой не снимали бедную Влади.
Разговор, заигравший огоньками, притушила бледная тень Ларисы. Когда-то, снимая «Зеркало», Андрей увидел в ней вермееровскую девушку с жемчужной сережкой, но теперь, в свои неполные пятьдесят, она выглядела громоздкой старухой у разбитого корыта. Села, поздоровалась и сразу о своем:
— Мне кажется, он и в забытьи страдает от боли.
И сразу всех накрыло скорбью, будто в столовую внесли гроб. Есть уже никто не мог, а Незримов только-только распробовал гусячий паштет, и впрямь оказавшийся изысканным и нежнейшим. Стало стыдно за обильное слюноотделение, хорошо, что его никто не мог увидеть.
— Если бы он не курил так бешено... — Лариса заплакала. Теперь стало стыдно даже за то, что со стола никуда не делись багеты, масло, сыры, колбасы, фуа-гра, кофе и чай. — Вы курите? — заботливо посмотрела Лариса на Эола.
— У него даже закон: чтобы и в фильмах никто не курил, — ответила за мужа Арфа.
— Какой вы молодец! А он курил как бешеный. Я всегда ему говорила. Минут через двадцать он очнется.
Леон извинился и отправился к своим пациентам, Марта и Марина стали убирать со стола, Лариса сидела, отрешенно глядя перед собой, Эол смотрел на нее и думал, какая она некрасивая, даже страшная. Подумалось, что Андрей, должно быть, тяготился ею в последние годы, на многих фотографиях, публиковавшихся в журналах, она счастливая и самодовольная, а он такой, будто его тошнит от нее. Отстраненный и одинокий.
