— «Как? — спросите вы. Очень просто: мохнатая лапа. Тогдашний министр иностранных дел Громыко оказался соседом по даче. Ходят слухи, что между ним и... Ах да, мы не верим сплетням. Поэтому говорим, что жена незримого сталиниста просто оказалась семи пядей во лбу и — прыг-скок! — она уже в МИДе, а там вскоре и на дипломатических службах в советских посольствах за рубежом. С милой рай и в шалаше, если милая атташе».
— Опять гнуснейшие намеки, как про то, что ты с Орловой и Александровым. До чего же бесстыжая баба!
— Тут мы с тобой квиты. Я достигал вершин через Орлову, ты — через Громыко.
— Какая бесстыжая и мерзкая гадина!
— «Известно, что Сталин собственноручно умертвил свою жену Надежду Аллилуеву, выдав это за самоубийство, а потом отрекся от сына Якова, попавшего в немецкий плен, не стал менять его на фельдмаршала Паулюса. Незримый сталинист во всем следовал примерам своего идола. Спровадив на тот свет надоевшую старую жену, предал и сына от этой жены. Дело в том, что погибшая жена была чешка, и сын тяжело переживал трагедию Пражской весны, боролся за независимость своей настоящей родины. Его арестовали, допрашивали на Лубянке, пытали, хотели посадить в психушку, и папаша во всем поддерживал не сына, а тех, кто его пытался уничтожить. Но в то время начиналась так называемая разрядка международной напряженности, и ограничились лишь ссылкой. А как бы режиссеру хотелось окончательно избавиться от этого лишнего груза!»
— Вот тут она права, Платоша наш и впрямь был лишним грузом. Во всех отношениях.
— «Дабы поддержать свой благовидный образ, незримый сталинист берет из детского дома мальчика и снимает душещипательный фильмец о судьбах детдомовцев, слюнявый, как индийское кино в его худших проявлениях. Забегая вперед, сразу скажем, что приемный сын не прижился, не вынес обстановки повальной лжи и сбежал... к своим настоящим родителям, которые, как оказалось, сидели в ГУЛАГе за антисоветские взгляды, а когда их выпустили, тотчас бросились искать ребенка по детдомам. Выросший в семье нормальных людей, паренек стал теперь известным фигуристом».
— Подумать только! Этот электрик, оказывается, сидел не за шкурки, а за антисоветские взгляды! Но ведь это-то легко опровергнуть.
— Да говорю же, она ведь ни разу не упоминает наших имен. Всегда может сказать: все персонажи выдуманы, любые совпадения случайны. Мастерски сработанная клевета без называния имен, но с четким указанием на объект бомбардировки.
— Постой-ка, а не она ли тогда в позапрошлом году в Болшеве...
— Ну конечно, она.
— Так чего ты хочешь, Ёлочкин? Ты же ее тогда как припечатал?
В позапрошлом году Эол Незримов негласно приехал в Болшево вместе со своей женой, чтобы никто не нагрянул на дачу «Эолова Арфа» отмечать ее сорокалетие. Примета плохая, и Марта Валерьевна не захотела рисковать. Сорок лет не отмечают. Они тихо-мирно, почти инкогнито заторчали в киношном Доме творчества, по утрам катались на лыжах, поскольку зима не спешила освобождать свои апартаменты, днем предавались любви, вечерочками помаленьку попивали винцо, обсуждая, стоит ли все же менять название фильма на «Индульто», и все бы прошло незаметно, если б не вспышка в столовой. Люблянская сидела за соседним столиком в компании с актером Лавровым, писателем Приставкиным и журналистом Щекочихиным. Они смотрели на нее с обожанием, хотя к своим пятидесяти пяти годам Элеонора Оскаровна полностью утратила былую красоту и превратилась в длинношеюю ящерицу с пятнистой кожей. Вдруг она откинулась к спинке стула и завопила во всеуслышание:
— Как можно жить в этой стране, где на каждом заборе, на каждой стене написано: «Убей жида!», «Убей жида!»?!
Все смотрели на нее с пониманием. И тут правдоопасного Эола взорвало:
— Позвольте, где же это вы такое видели?
— Да везде! — хищно сверкнула в его сторону провокаторша.
— Да нигде такого нету! У вас имеются фотографии стен и заборов с подобными надписями?
— Лишь слепые их не замечают, — прошипела Элеонора Оскаровна, уже тогда наравне с такими, как Коротич, заслужившая неофициальный титул прораба перестройки.
— Да никто и не сможет их заметить, потому что и не может быть таких надписей! — не унимался Незримов, окончательно теряя свое инкогнито. «Незри... Незри... Незри...» — уже шелестело по залу. — Потому что русский народ никогда не был антисемитом, в отличие от большинства европейских народов, о которых вы всегда говорите с придыханием. В Германии вы, поди, такую фразу про заборы и стены не брякнете! И это мы от немцев прятали евреев, а не немцы от нас, уважаемая Элеонора Оскаровна. Мы только анекдотами можем травить евреев, а немцы их газами травили. Стыдно, знаете ли, и неумно. Пожилая женщина, уважаемая кинокритикесса.
— А вам не стыдно женщину называть пожилой? — задыхалась от ненависти Люблянская. — И я не критикесса вам, а кинокритик, причем ведущий кинокритик.
— А, простите, если прораб перестройки, то как будет женщина? Прорабыня перестройки?
— Хам!
Тут Марта Валерьевна тоже не выдержала:
— Извольте вести себя дипломатично. Пойдем, дорогой, я не могу больше тут оставаться.
