— Примерно так и есть. — Незримов отшвырнул от себя «Огонек». — По всей Испании прокатилась волна возмущенных демонстраций, требующих запрета на «Индульто», и мне никакого индульто не суждено, я навеки проклят, потому что своими фильмами пытался отбросить человечество в кровавое сталинское прошлое. Измучив незримого сталиниста, госпожа Люблянская хладнокровно добивает его последним ударом. Там еще и про Франко, который обожал корриду, и что я еще вдобавок незримый фалангист. Словом, полный набор обвинений. И возможно, это не последняя ее статья обо мне.
Да, оказалось, что это не последняя статья Элеоноры Люблянской, призванная утопить режиссера Незримова, но что самое ужасное — я, читая эти статьи, возмущался и негодовал, но втайне злорадствовал, потому что как раз накануне состоялось мое личное знакомство с Эолом Незримовым, после которого мы надолго, на целых четверть века, стали друг другу врагами.
В самый разгар перестройки я носился по издательствам и редакциям, пытаясь пристроить свой первый роман «Похоронный марш», и в общей сложности получил четыре десятка разгромных рецензий, прежде чем книга вышла в издательстве «Современник» в том году, когда Эол Федорович монтировал, озвучивал и дорабатывал фильм «Индульто», Марте Валерьевне исполнилось сорок лет, Незримовы отметили двадцатилетие свадьбы, Первый Мосфильмовский переулок переименовали в улицу Ивана Пырьева, вышел на экраны шедевр Владимира Бортко «Собачье сердце» по повести Булгакова, лидером проката стал довольно посредственный фильм «Маленькая Вера», названный символом перестройки, потому что там впервые в отечественном кино показали половой акт, а в декабре, когда я бодро путешествовал по Афганистану, состоялось первое вручение призов Союза кинематографистов, что вскоре станет премией Ника. Незримовскую «Тину» выставили аж по трем номинациям, но ни по одной фильм ничего не получил, зато «Покаяние» Абуладзе получило шесть премий в шести заявленных номинациях. Зрители, желающие новых и новых перемен в стране, ликовали. Потомок богов злился, но уповал на грядущий огромный успех «Индульто». Ладно, недооценили его Чехова, но почему бортанули Бортко с непревзойденным булгаковским «Собачьим сердцем»? Разве это кино не носитель перестроечного мышления?!
В том же году Юрий Кара экранизировал «Чегемскую Кармен» Фазиля Искандера под глупым названием «Воры в законе», и Эол Федорович влюбился в исполнительницу главной роли Аню Самохину, но только как в актрису, втайне он даже пожалел, что в «Индульто» роль Эсмеральды досталась не ей, а родной жене, но скрывал это, лишь вслух мечтал задействовать Аню в следующем фильме, оправдываясь:
— Но озвучивать-то все равно будешь ты, голосочек мой.
У него уже давно сложилась репутация режиссера, у которого все главные женские роли озвучивает жена, в «Тине» аж две, а в испанской пеликуле она даже в главной роли. Популярным молодым актрисам оставалось только фыркать.
В Испании потомок богов зачитывался все еще полузапрещенным в СССР Набоковым и задумывал снять «Камеру-обскуру», про которую Георгий Адамович написал: «Превосходный кинематограф, но слабоватая литература». И теперь не оставалось никаких сомнений в том, кто будет играть красивую, но порочную Магду, — Самохина. Он начал вовсю рисовать эскизы и набрасывать поэпизодник.
Новый год Незримовы встречали в Мадриде, а потом приехали в Москву, где Эол Федорович наговорил кучу неприятных слов своему бывшему однокурснику Петьке Тодоровскому после премьеры его «Интердевочки», ставшей после «Маленькой Веры» новым символом перестройки: Петя шагнул дальше, показав мир советских проституток.
— Да не в том дело, что о проститутках! — кипятился правдоопасный. — Дело в пошлости, пронизывающей всю картину. Петя, милый, ведь ты же всю жизнь такие надежды подавал, а так до сих пор и не осуществился. Тебе уже шестьдесят пять. С чем ты останешься в истории кинематографа?
После таких слов глупо надеяться, что останешься в друзьях, и Тодоровский где только можно отныне весьма нелестно отзывался о Незримове:
— Это я не осуществился? Да мой «Военно-полевой роман» на Оскара выдвигался, а в его сторону мистер Оскар ни разу даже не глянул. Щенок! Когда я брал Берлин, он еще только начинал впервые пипиську свою рассматривать.
Незримов и впрямь нарушил субординацию. Тодоровский — герой войны, ранения, контузии, два ордена Отечественной, а он — штафирка, которая пороха не нюхала... Кто-то даже подлил масла клеветы на Эола, мол, именно он первым назвал выдвинутую на Оскара картину «Военно-половым романом», хотя до такого Эол Федорович не опускался. Критиковал, но без хамства.
А тут он еще и Гайдаю прямо сказал, что думает про его «Операцию-кооперацию»:
— Леонид Иович, ну вы-то ведь гений! Как можно до такого опускаться. Простите, но пошлость на пошлости!
