— Прикольно, — заметила Марта Валерьевна, — твой предыдущий фильм вышел еще при пятнистом, а следующий выйдет при новом, при алкаше же ни одного!
— Да, прикольно. Может, так и надо почему-то, — задумался Незримов.
Новая власть всегда вселяет надежду, а на Эола Федоровича надвигалось семидесятилетие. Вдруг этот заморыш любит его фильмы или пересекался с Адамантовым на своих кагэбэшных тропах — мы с тобой одной крови — и тот посоветует ему вытащить из небытия хорошего режиссера, борющегося с антиэстетикой в искусстве? Ведь сколько можно на каждом углу расхваливать эту вползающую в мир болотистую сокуровщину!
Кстати, Адамантов пропал, будто его и не было никогда. Жив ли? Видно, так хорошо устроился в новой жизни, что и дела нет до задушевных разговоров с интересным собеседником.
Как бы то ни было, но после десятилетнего простоя режиссер Эол Незримов снова увлеченно и энергично работал, закончил съемочный процесс, монтировал «Волшебницу», смотрел смонтированное, мучился, злился, перемонтировал по много раз и вновь оставался недоволен.
Новый фильм Данелии «Фортуна» не сильно понравился ему, в годы всероссийской алконавтики Гия работал неохотно, снял два фильма — «Настя» и «Орел и решка», слабее, чем то, что он делал в шестидесятые и семидесятые, но все же не сильно скатился под откос, в отличие от Гайдая и Рязанова. Незримов и Данелия общались нечасто, но всегда радостно, напивались, пели песни, русские и грузинские, хвалили друг друга, а все остальное — чепуха, есть только мы, самые лучшие в мире, ну еще десяток-другой имен можно назвать.
Иная песня с Рязановым, будто в старые времена он был один, а теперь сделался другим, тот был Джекилл, а этот — Хайд со своей этой вечной Ахеджаковой.
— С этой выхухолью! Которая в девяносто третьем призывала ельциноидов утопить страну в крови. Ну а ты как могла в такой чешуе сниматься, Ира! — громокипел он, посмотрев премьеру рязановских «Старых кляч», да так разгневался, что начал носиться с идеей убрать Купченко, переснять вместо нее другую актрису.
— Ты не ошизел ли? — перепугалась Марта. — Хочешь навсегда поругаться с Васей и Ирой? Нашими лучшими друзьями!
— Да плохо, плохо она играет в «Волшебнице». А все потому, что хватается за любые рольки, играет у испошлившегося вконец Эльдарушки. А когда без разбору хаваешь все подряд, вкус-то притупляется.
«Волшебница» оказалась под угрозой того же, что сотворил Гоголь с «Мертвыми душами». Чем больше Незримов отсматривал снятый и смонтированный материал, тем больше приходил в уныние и орал:
— Хрень собачья! Полнейшая, бездарнейшая, глупейшая хрень! Актеришки играют тяп-ляп, сценарий идиотский, работа оператора любительская. А все потому, что режиссер урод. А все потому, что Ньегес оказался предателем и мне пришлось самому кроить сценарий, вот и вышло хрен знает что!
С Ньегесом изредка созванивались. У него уже давно шла иная жизнь, и возвращаться к киношке проклятый идальго не собирался. Он и по-русски-то стал с запинкой разговаривать, слова забывал. Словом, пропал испанский казак. Ах, как жаль, до слез жалко!
— Эх, Санчо, если бы ты знал, как мне без тебя говённо! — летело по телефону из России в Испанию.
— Я тоже скучаю по тебе, Ёлка, — возвращалось из Испании в Россию не вполне убедительное, почти равнодушное.
Новым ударом стал просмотр привезенного для проката в России нового фильма Мингеллы. «Талантливый мистер Рипли» добил Незримова в его ненависти к своему последнему творению.
— Вот как надо снимать, вот как надо снимать, вот как надо снимать, — остолбенело талдычил он, и жена не на шутку взволновалась, видя его таким убитым, растерянным и беспомощным. — А у этого Незримова все, как у новичка, блёкло, картонно, фанерно! — говорил он о себе в третьем лице. — Вот уж госпожа Любля...ская порадуется. Какой ей подарочек!
— Перестань, Ёлочкин, миленький...
— Что перестань! Что перестань! Успокоить меня хочешь? Умиротворить?
— Не ори на меня! Я все свои заработанные бабки в это кино вложила, а ты мне тут истерики выписываешь! Тоже мне принц Датский, быть или не быть, не знала я тридцать с лишним лет назад, что выхожу замуж за будущего нытика.
Он пытался опомниться, взять себя в руки, увидеть трезво, что в «Волшебнице» действительно плохо, а что еще куда ни шло. Но здрасьте, еще чего! Какое там куда ни шло? С таким подходцем лучше сразу с четвертого этажа, как Саша Белявский.
В день, когда Толику исполнилось бы тридцать, крепко напились и горько плакали о том, как Бог послал им такого хорошего мальчика, а потом Сам же и отнял.
— Этот твой Бог... — скулил Незримов. — За что Он так с людьми? А? Если Он и есть, то такой несправедливый.
— Не говори так, — всхлипывала Марта, время от времени порывавшаяся прийти к Богу и Церкви, но всегда возвращавшаяся от них к мужу и его атеистическим убеждениям. — Мы не знаем о Его справедливостях и несправедливостях.
— А я и знать не желаю!
Наплакавшись, устали от горя и уснули под утро, но тихий апрельский рассвет огласили звериные дикие вопли:
